Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

НОВАЯ ПЕРСИЯ И ХАНСТВА

Продолжение


Воспользуемся последним промежутком спокойствия, который являет собою правление Аббаса , для краткого знакомства с умственной жизнью, которая как раз в это время принимает в Персии направление, сохранившееся и до наших дней. Мы уже заметили, насколько монгольская эпоха с ее уничтожением всякого материального благосостояния повредила искусству и науке, все еще не погибшим и при сельджуках. Конечно, персидский ум, пробужденный к оживленной и творческой деятельности, не мог погибнуть от первого удара нахлынувших волн внешних бедствий. Среди бедствий анархии, в которую несчастная страна была снова повергнута ужасным хозяйничаньем Иль-ханов, величайший персидский лирик, Ш е м с-а д-д и н Мухаммед из Шираза, известный под именем X а ф и з, сочинял в своем тихом уединении бессмертные песни в честь вина и любви, к крайнему неудовольствию Музаффарида шаха Шуджи, под властью которого он жил и который из-за личных недоразумений охотно привязался бы к нему  обвинением в недостаточном правоверии. Нет сомнения в том, что великий поэт умел сохранять известное душевное равновесие между мечтательностью суфизма и светскими наклонностями, как и подобало сыну веселого Шираза в такое серьезное время. С тем прелестным лицемерием, которое так не пристало теперешним персам, Шираз объясняет своего Хафиза аллегорически и там, где едва ли может быть сомнение насчет действительных намерений поэта, который любит искать забвения от горестей в любви и вине; мы же, среди которых для примирения поэтических красот с строгой догматикой к таким наивно-хитрым фокусам прибегают разве только умные раввины всевозможных вероисповеданий в защиту одной из наиболее удивительных книг Ветхого Завета, можем дать полный простор нашему восхищению красотами очаровательных стихов Хафиза. Но именно переливы неопределенной смеси благочестия и жизнерадости, которые перс находит у своего любимого певца, больше всего ему по нутру. Его соотечественники ценят в нем не только великого поэта, но и неподдельного представителя национального характера; таким образом они наполняют свои рассказы и легенды множеством черт, в которых его индивидуальность совпадает с характером его племени. Когда после смерти Мансура последнего Музаффарида, Шираз быть взят Тимуром, по преданию[1], последний, который всегда любил заставлять людей жариться на своих собственных угольях, велел привести к себе поэта и напал на него за одно стихотворение, в котором поэт, понявший в буквальном смысле свое дервишество. по крайней мере, относительно бедности, дает своей возлюбленной несколько невероятное уверение: «За родимое пятнышко[2] на твоей щеке я отдам Бухару и Самарканд». — «Я, — сказал Завоеватель мира, — острием меча покорил и разрушил величайшие царства в свете, для того чтобы умножить блеск и количество народонаселения царственных городов моей родины, Бухары и Самарканда; ты же швыряешь их обоих из-за родимого пятна на щеке твоей возлюбленной!» — «В том и дело, о царь, — возразил Хафиз, — что, благодаря такой моей щедрости, я, как ты видишь, и впал в мою теперешнюю бедность!» Даже Тимур не мог удержаться от улыбки и отпустил поэта с богатыми подарками. Только на счастливой почве Шираза нетяжеловесный и свежий ум, так добродушно уживавшийся с мечтательностью, мог воплотиться в перворазрядном поэтическом гении, и Хафиз остался верен своему любимому Ширазу, когда Ахмед  ибн  Увей с, кровожадный покровитель литературы в Багдаде, хотел привлечь его к своему двору блестящими предложениями. Но все-таки однажды, когда в Шираз пришло приглашение даже из далекой Индии от мухаммеданского Деканского султана, Махмуда Шаха Бахмани (780—799=1378—1397), сопровождаемое большими деньгами на путевые издержки, то и Хафиза охватило желание повидать свет, и он отправился в далекий путь. Но в окрестностях Лахора, которых он уже достиг, его ограбили разбойники; ему оставалось только радоваться, что два купца-соотечественника, нечаянно на него натолкнувшиеся, охотно согласились взять с собою знаменитого поэта обратно в Персию. Когда они достигли Ормуза, то благодаря особенному счастью нашли в тамошней гавани корабль, который принадлежал Махмуду и готовился к отъезду в Индию. Хафиз отправился на корабль, но не успели еще снять якорей, как разразилась такая страшная буря, что поэт испугался. Как истый перс, и без того понимая все значение того факта, что вода — почва ненадежная, он снова сошел на берег и ограничился тем, что отправил с кораблем прекрасное стихотворение своему индийскому покровителю, в котором извинялся за свое непоявление; в нем был, между прочим, следующий стих: «Весь мир не может вознаградить за один час беспокойств и страдания; поэтому, продавая наше платье за вино, мы все-таки еще в выгоде». Написав это, он вернулся в Шираз и поступал соответственно, пока не настало время серьезно совершить «таубэ»; тогда воспеватель наслаждений стал принимать все более и более образ суфийского мудреца. Он и умер таковым в 791 г. (1389) в Ширазе, где и до сих пор его гробница, наряду с могилой его предшественника Са'ади, служит предметом всеобщего поклонения. Вместе с ним кончается собственно блестящий период персидской поэзии, хотя она доцветает еще долго и оставляет еще много хороших памятников. Но в тяжелые времена, когда монголы и татары разбили персидский мир на мелкие кусочки, на первый план сравнительно с нею все-таки выступает забота о завтрашнем дне и потребность во время непрестанно сменяющихся бедствий спасти все, что возможно спасти, хотя бы только во внешней жизни. Умственное творчество, если оно не хотело только погибнуть от беспощадной действительности материальной нужды и всеобщего равнодушия, так же должно было примениться к монгольству. Последнее же имело такое же малое отношение к романтическому эпосу, как к чувствительной и задушевной лирике или мечтательному идеализму; факты — вот единственное, что признавали такие люди, как Чингисхан, политика и военное искусство — вот наука, которыми стоит заниматься; описание великих событий, благодаря которым новые господа достигли верха своей славы и могущества, описания, перемешанные с различного рода лестью, которую в отношении к этим варварам трудно было сделать слишком грубою, — вот та литература, которая приходилась им по вкусу. Поэтому все те, кто под гнетом нужды или прирожденного низкопоклонства старались угодить вкусу завоевателей, набросились на историографию, классический период которой начинается как раз тогда, когда поэзия умолкает при звуке оружия. Среди тех картин, которые она начинает перед нами развертывать, главное место принадлежит, конечно, выше всех стоящим образам Чингисхана и Тимура, жизнь и подвиги которых нашли подробных описателей-панегиристов в лице А л а-а д-д ина Джувейния и Шереф-ад-дина Алия из Иезда, между тем как история Ильханов, отчасти начатая уже Джувейнием, поскольку она касается Тимуридов и монголов, в общем изложена Абдуллой, по прозвищу Вассафом, Рашид-а д-дином изХамадана, Абд а р-Р аззаком из Самарканда и другими. Все эти люди получают от монголов плату за свои писания и поэтому часто самым бессовестным образом стараются прикрывать ужасы татарского хозяйничанья или же даже говорят об их удивительных преимуществах; но высокие должности, которые многие из них занимали, их близость по месту и по времени к происшествиям, которые они должны были описывать, придают необыкновенно большую цену материалу, содержащемуся в их исторических сочинениях. Ему же часто соответствует и художественная форма рассказа, который течет плавно и отличается красотою оборотов; иногда, правда, они хватают через край, что для нас невыносимо; как, например, Вассаф, который прикрасами своей напыщенной риторики, имеющей претензию на остроумие, совершенно затемняет факты. Как раз поэтому его книга считается на Востоке недосягаемым образцом историографии; к счастью, большинство лучших историков не подражали его стилю, в котором так много искусственного, что он почти непонятен. Наряду с этими государственными историками несколько позднее выступают писатели всемирной истории которые обыкновенно последовательно повествуют о судьбах всех исламских государств, причем предпосылается несколько отделов о древних пророках, персидских царях и т. п.; классические представители их — Мир Хавенд (более известен под сокращенной формой своего имени М и р х о н д) из Балха и его внук Хондемир, любимцы Тимурида Хусейн-и-Бейкары и его визиря Али Шира. Всемирная история деда до сих пор самое распространенное и любимое историческое сочинение персов; однако и работа внука ценится очень высоко. Оба автора заслуживают такого восхищения, особенно, как рассказчики: они рассказывают умело и любезно, умно, без напускной искусственности, и поэтому читать их действительно в высшей степени приятно, хотя, правда, однообразие основы и выполнение оставляют желать не меньше, чем полнота и точность отдельных данных, почерпнутых из всевозможных более древних историков. Несмотря на то, что они хорошие стилисты и плохие историки, все-таки они необходимы нам для научных исследований, так как содержат в себе многое, что иначе утеряно. Конечно, как раз наоборот дело обстоит в произведениях исторической литературы третьей категории — в мемуарах, о важности которых мы распространялись уже во время одного из предыдущих периодов. Поскольку только что упомянутые исторические сочинения высших сановников касаются пережитого ими лично, их так же можно отчасти отнести к этой категории, и едва ли можно точно разграничить их; но наряду с изложениями, подобными изложению Д ж е л а л-а д-д ина Мингбурния, секретаря Мухаммеда из Несы, о падении Хорезмшахов и которые можно поставить наряду с упомянутыми раньше дневниками Бейхакия и других, теперь выступает совсем новый и в высшей степени характерный род литературы — собственные рассказы татарских и персидских государей о их действиях и событиях их жизни, в которых попадаются иногда очень обширные военно-политические размышления, постановления и критика на самих себя. По своей форме не все они написаны на персидском языке; Тимуриды, по крайней мере, вначале писали на своем родном восточно-турецком диалекте, на джагатайском, как обыкновенно называют этот язык по имени прежнего царства; однако джагатайская литература, и в этом случае и вообще по своему складу, находится в зависимости от персидской, между тем как самое содержание мемуаров, написаны ли они по-турецки или по-персидски, всегда касается их татарских авторов. Прежде всего это Тимур, — если только сохранившиеся под его именем памятники составлены не только в его духе, но были занесены на бумагу под его диктовку — и его потомки, которые имели совершенно определенную склонность к подобного рода писательской деятельности. Как правнук сына Тимура Миран-шаха, Б а б у р II, так и внук его Д ж е х а н-г и р оставили записки-мемуары Бабура, на джагатайском наречии, написаны так умно и свидетельствуют о таком знании людей, заключают в себе такую объективную самооценку без всякой примеси самохвальства, что их можно считать одним из прекраснейших произведений всеобщей литературы вообще. Однако не одна только эта семья находила удовольствие в том, чтобы самой описывать историю своей деятельности; до нас дошли персидские мемуары и от одного из потомков Чингисхана, кашгарского принца и в то же время двоюродного брата Бабура, Хайдера мирзы Дуглата, который в борьбе с узбеками сражался не менее храбро, чем Бабур; точно так же, благодаря Сефевиду Тахмаспу I, у нас есть личный отчет о большей части его правления, по которому видно, что он стоял выше как писатель, чем как государь. Война и политика — вот те явления, которые теперь и после вплоть до падения вновь основанных монгольских царств составляют предмет литературы; только в одном месте еще один раз умевший ценить более тонкое образование Тимурид X у с е й н-и-Б е й к а р а из Херата, подобно Саманидам. Газневидам и Сельджукам, собрал вокруг себя придворных поэтов, так что при дворе его раздавались прекрасные отголоски древней персидской поэзии. Хусейн был обязан славою последнего великого персидского мецената прежде всего Мир Али Ширу, умному и деятельному визирю султана. Мир Али был татарского происхождения, но проникнут персидским духом: сам он сочинял прославившиеся стихи и, согласно тогдашним восточным обычаям, писал под псевдонимом Мир Неваи на джагатайском языке и Фенаи — на персидском; вместе с тем он очень старался привлечь ко двору своего господина и других поэтов, литераторов и ученых, какие тогда существовали. Успех был блестящий. К концу девятого века в Херате жил величайший из позднейших персидских поэтов, Джами, который с недосягаемой разносторонностью и творческим талантом умел соединить в себе различные направления Низами, Хафиза, Са'ади и Джелал-ад-дина Руми; немногим уступал ему X а т и ф и, который, кроме Дивана и романтическо-эпических сочинений, особенно прославился как автор Тимур-н а м э, эпического изложения подвигов Завоевателя мира в стиле Фирдоуси. К этому же кружку принадлежал историк Хондемир, дед которого М и р х о н д уже в прежнее время пользовался расположением Мир Али; наконец, один из наиболее разносторонне образованных и ученых писателей своего времени, Мир Хусейн В а'и з К а ш и ф и, перу которого, помимо весьма ценимой популярной этики, принадлежат перевод и толкование Корана на персидском языке, равно как изящно-красноречивая переработка индийских сказок Калилы и Димны. Литературно-историческая оценка и обзор произведений прежних поэтов (при почти бесконечном множестве их уже тогда можно было опасаться невозможности обозреть их) теперь интересовали знатоков в большей степени, чем прежде, хотя начали интересоваться ими еще раньше: самый известный из персидских биографов-поэтов, Д а у л е т-ш а х, также пользовался благосклонностью султана. Но как ни велики были к концу IX и X века плоды всех этих стремлений, в скором времени, вследствие принципиального поворота персидского ума, они должны были отступить на задний план перед новыми интересами.

И тут возвышение Сефевидов заканчивает средневековое развитие страны и кладет основание новой истории Персии. Изма'ил сделал ши'итизм государственной религией и начал, а Аббас Великий последовательно продолжал учреждать иерархию и настойчиво оказывать предпочтение обособленности ши'итского вероисповедания, выступавшего, в противовес туркам, все с большим фанатизмом; благодаря этому прежнее легкое обращение с догматами и нравственностью, неизбежное условие существования полужизнерадостной, полуиронически-скептической поэзии лишается почвы под ногами в такой же степени, как и благородная мечтательность суфийско-пантеистических мыслителей, вроде Джелал-ад-дина или Джами. Суфизм, из которого выросла новая династия, не имел ничего общего с этим мечтательно-глубокомысленным фантазерством; он интересовался практическими результатами, а следовательно, прежде всего твердыми опорами для устройства вновь основанного государства и Церкви. Теперь в первый раз для богословов ши'итов стало доступно множество высших и низших священнических должностей и судейских мест, и едва ли можно было получить столь большую внешнюю выгоду на каком-нибудь Другом научном поприще, как в собирании и приведении в порядок ши'итских преданий: неудивительно поэтому, что в особенности после Аббаса лучшие головы посвящали себя богословию и изучению права, а поэзией и историографией все более пренебрегали. По нашему обзору ши итского учения мы уже знаем дух и главные результаты этих «научных» работ; они не могли иметь действительного значения и претендовать на какую-либо оценку вне узких пределов Персии, так как все остроумие и ум целых поколений были направлены лишь на то, чтобы всевозможными спзсобами до тонкости извратить простой смысл мухаммеданского учения и текста Корана или же незаметно уничтожить его путем искусственного аллегорического объяснения. Эта теологическо-юридическая литература действительно не может заменить выдающихся произведений поэтов и историков, какие существовали даже во времена монголов; а жалкие подражания им, которые, сохраняя те же внешние формы, и до сих пор существуют наряду с мнимой наукой мулл, и подавно не заслуживают внимания.

Это опять приводит нас к правлению А б б а с а Великого, с которым мы расстались уж на слишком продолжительное время, так как мы рассмотрели лишь одну сторону с первого взгляда, быть может, загадочного явления, заключающегося в том, что как раз вместе с основанием национального государства — национального в раньше указанном смысле — прекращается собственное, живое развитие Персии. Внешняя ее история от смерти Аббаса и до наших дней почти исключительно история постоянного падения, а внутренние движения, которые указывали бы на предстоящее перерождение, едва ли существуют. Опустошения последних столетий слишком глубоко проникли и на эту почву, чтобы обусловить возможность поправить свое материальное положение в короткое время, соответствующее одному поколению; и в то время как после смерти Аббаса отсутствовало всякое понимание необходимости продолжать его общеполезные предприятия, сохранение внешнего спокойствия во время лучших времен Сефевидов позволило восточным соседям, поставленным в более благоприятные условия, воспользоваться превосходством своего экономического положения, сравнительно с полуопустошенной, бедной капиталом страною, чтобы еще более погубить ее. Уже в 1677 г. один опытный в торговых делах европейский путешественник отмечает тот факт, что почти все наличные деньги были отобраны от Персии благодаря ростовщичеству индийских купцов, которые в это время вели свои дела повсюду, от Шираза и далеко вглубь узбекских стран; сношения с западом и северо-востоком были отрезаны враждебными границами турок и узбеков: таким образом, не только ничто не способствовало новому экономическому поднятию страны, но прямо не было никаких условий для его существования, иначе трудолюбие и изобретательность персов — это единогласное мнение новейших знатоков страны и народа — сделали бы его возможным и теперь, несмотря на непрерывно продолжающийся упадок. То, что мы видим в экономическом положении, то же можно сказать и об умственном. Так как Персия была до смерти утомлена всеми тяжелыми испытаниями, то, конечно, никто не мог и думать о каком-нибудь смелом отступлении от ислама. Но если уже у суннитов иссякли жизненные силы исламских идей, то официальный ши'итизм с своим голым отрицанием, который был господствующею церковью, был прямо неспособен пробудить или хотя бы воспринять в себя новую духовную жизнь. Все носит отпечаток утомления и непроизводительности; всякий рад прислониться на время к сухим палкам царской сефевидской государственной религии, но зато не может ожидать, что она снова пустит корни, даст почки, зазеленеет и обратится в дерево, под тенью которого могли бы укрыться на поле все животные, на ветвях которого птицы сидели бы под самым небом и которым питалось бы все живущее. Поэтому, как ни ценны заслуги Аббаса для упрочения государственная строя, ни он, ни вообще кто-либо из азиатских деспотов не могли достигнуть того, чтобы вызвать к действительной жизни создание, уже с момента рождения старческое и неспособное ни к какому развитию. При вышеописанных условиях это едва ли бы удалось даже в том случае, если бы в течение многих поколений он имел достойных преемников: но судьба Персии и была такова, что большинство позднейших Сефевидов были одинаково негодны и как государи, и как люди Уже в последние годы Аббаса Великого не было недостатка в дурных предзнаменованиях относительно будущности этой династия. Недоверие, с которым слишком неограниченно правящий властелин должен взирать на свое окружающее, принимало все более мрачные очертания в душе стареющего государя: когда с ужасом узнаёшь, что он велел убить своего сына Сефи Мирзу, старшего из всех, и как по личным качествам, так и по любви народной подававшего большие надежды, а двух младших велел ослепить, то почти хочется приписать это помрачению рассудка. Он до конца жизни не мог избавиться от черных мыслей по поводу того, в чем он, вероятно, убедил себя, как в политической необходимости; они привели его к решению назначить себе преемником сына убитого, Сам Мирзу, имевшего всего семнадцать лет от роду. Этот выбор не принес счастья; Шах Сефи, как назывался юный принц со времени   своего   вступления   на   престол   (царств.   1037— 1051=1628—1641), стал одним из самых жестоких тиранов, какие когда-либо существовали; и в то время, как наиболее достойные люди пали жертвами его кровожадности и жестокости, он не мог помешать турецкому султану Мураду IV в 1048 (1638) г. снова завоевать Багдад с священными местами и таким образом навсегда отнять их у персидского царства. В течение более двухсот лет ши'иты совсем не могли совершать паломничеств в Мекку, а при посещении Кербелы и Неджефа подвергались многочисленным притеснениям и обидам со стороны турок: только со времени правления добродушного Абд аль-Меджида (1839—1861) их снова допускают ездить в Мекку. В этот промежуток времени они могли, правда, в достаточной мере назидаться и в святилищах самой Персии; а так как в течение XI (XVII) века сила и любовь турок к дальнейшим захватам уменьшилась, то при сыне Сефи, А б б а с е II (1051 — 1077=1641 — 1666), и внуке его, Сефи II (или Сулеймане, как он назывался, сделавшись шахом, 1077—1106= 1666— 1694), если не считать вечных пограничных войн с узбеками, наступило довольно спокойное время, в течение которого государственные учреждения Аббаса Великого достаточно поддерживали внутренний порядок, хотя оба названные шаха и жили исключительно гаремом и вином. Примеру столь высокопоставленных лиц последовали, конечно, придворные и народ; упадок нравов сделался всеобщим, и европейские путешественники этого времени рассказывают поистине ужасающие истории, в особенности о позорных деяниях дервишей, не знавших более никакого удержу. При преемнике Сулеймана (который, между прочим, велел казнить и одного из своих сыновей), при сыне его X у с е й н е (1106—1135=1694—1722), упадок выказался и извне. То сочувствие, которое династия уже вследствие своего происхождения питала к суфизму, исчезло вместе с возрастающим тяготением шахов к официальной церкви — последняя ведь всегда должна была встать в разрезе с свободомыслящими стремлениями мистиков. Итак, шах Хусейн старался прежде всего быть благочестивым человеком: при его дворе влиятельную роль играли не визири или ханы (этот старый титул турецких начальников давали обыкновенно высшим офицерам), а господствовали муллы, которые, благочестиво возводя очи к небу, во множестве расхаживали по дворцу; и они-то, всей природе которых противно было дервишество, подбивали неспособного властелина к преследованию всякого суфийского духа как ереси. Если принятые к тому меры вызывали неудовольствие в собственно персидской части населения, среди которого дервиши имели наибольшее число приверженцев, то и турецкие войска были так же недовольны уменьшением своего влияния, вызванным духовенством: достаточно было одного сильного удара, чтобы уничтожить, по-видимому, столь упроченную власть Сефевидов. Он был нанесен извне, с той стороны, которая с этих пор вообще стала всегда опасна персидскому царству. Со времени первых войн между Узбеком Шейбани, Тимуридами и Сефевидом Изма'илом область Кандахара, которая уже воспользовалась слабостью султана Хусейн-и-Бейкары для приобретения довольно большой самостоятельности, была не только предметом раздоров между персидским шахом и вскоре затем возвысившимися Тимуридами Индии, которые владели и Кабулом, но, благодаря любви к раздорам живущего поблизости афганского населения, источником частых затруднений для того из обоих государств, к числу провинций которого, исключая самой крепости, оно принадлежало большею частью только по имени. Во время правления Хусейна город управлялся за шаха хорошим правителем, нов!121(1709) г. Мир В а' я з, лукавый начальник афганского племени г и л з и е в[3], тонко обманув неспособный исфаханский двор, достиг влиятельного положения, которое дало ему возможность, как будто дружески, приблизиться к персидскому правителю, а затем избить его вместе со всеми его окружающими на одном пиршестве. Прошло много времени, пока жалкий шах собрался с силами отправить войска против дерзкого мятежника; но до смерти Мира Ва'яза (1127=1715) персидские войска потерпели несколько поражений, а в 1129 г. (1717) его сын, человек не выдающийся, был изгнан своим двоюродным братом Махмудом, который своей храбростью и беспощадностью, пожалуй, превосходил своего дядю. Соединив многочисленные племена и приняв начальство над ними, он напал на персидское царство, как раз терпевшее нападения от узбеков, курдов турецкой пограничной полосы, даже арабского флота имамата Маскатского[4], население которого в 1058 (1б48) г. изгнало португальцев и теперь стало самостоятельным; кроме того, персидскому правительству именно теперь мешали бессовестные интриги влиятельных мулл. Поэтому, когда в 1135 (1722) г. персидское войско потерпело поражение под Исфаханом, то все было кончено. Ханы, которых не сдерживала крепкая воля, рассыпались вместе со своими войсками по областям. Храбрые армяне Джульфы, несмотря на мужественное сопротивление, пали жертвою свирепости афганов. После этого шах не нашел ничего более разумного и достойного, как позволить осадить себя в Исфахане. Жители этой столицы издавна отличались большей словоохотливостью, нежели храбростью; теперь же шах не сумел воспользоваться даже их отчаяньем для энергичного сопротивления: город был заморен голодом, и 22 октября 1722 (И Мухаррема 1135) последний Сефевид должен был сдаться, причем он передал свою корону афганскому варвару.

Мы говорим последний Сефевид, — так как если катастрофа, обусловленная больше слабостью и невероятною глупостью Хусейна и его мулл, чем могуществом афганов, еще не означала продолжительного падения персидской самостоятельности, то для этой давно уже не управлявшей династии действительно наступил конец. Капитуляция Хусейна, правда, спасла ему жизнь, но не избавила от смерти его детей и других родственников: для того чтобы обезопасить себя от грозных соперников, грубый афган велел убить всех их уже в 1137 (1725) г. Только один из сыновей Хусейна, который еще раньше бежал из Исфахана, мог еще попытаться продолжить борьбу в Мазандеране: он внесен в список шахов рядом с узурпатором Махмудом, под именем Т а х м а с п а II, но никогда не мог достичь самостоятельного значения. Государство было обязано своим спасением, как некогда и своим основанием, силе турецких племен. К а д ж а р ы, имевшие свою стоянку на юго-востоке Каспийского моря, собрались вокруг Тахмаспа, и с такою же, по-видимому, готовностью поступил на службу к законному наследнику престола один предводитель вольных отрядов, который собственными силами начал в Хорасане войну с афганами и уже отнял у ненавистных врагов важную крепость Нишапур. Надир — так звали неожиданного помощника в нужде — еще до этого вел жизнь далеко небезмятежную. Он родился в Хорасане в 1100 (1б88) г., происходит из племени афшарови, будучи еще мальчиком был схвачен рыскающими узбеками; позднее он бежал от них, поступил на военную службу, но вскоре, благодаря своей необузданности, перешел за границы всего дозволенного. Выступая то в качестве предводителя разбойников, то в качестве солдата, он снискал себе большую известность своею громадною силою и военными способностями, когда полная перетасовка, вызванная афганской войной, дали ему настоящее поле деятельности. Убив своего дядю, который стоял во главе части афшаров и управлял незначительной крепостью Хорасана, он сам сделался их предводителем, и успехи его с афганами в малых войнах заставили Тахмаспа не пренебрегать помощью такого энергичного человека. Надир не заставил долго упрашивать себя. Он явился к шаху с 5000 человек (1139=1727); беспощадно вытеснив начальника каджаров, он обеспечил единственно за собою благорасположение мнимого государя, который надеялся навсегда привязать его к себе дарованием ему титула Тахмасп Кули-х а н а («Хан, слуга Тахмаспа»), между тем как слуга с самого начала только о том и помышлял, как бы как можно скорее сделаться господином. Теперь весь Хорасан был быстро завоеван: со всех сторон под знамена персидских ши'итов, теперь опять победоносно поднятые против афганов-суннитов, стекались новые военные отряды: в!141 (17 29) г. А ш р а ф, сын умершего в 1137 (1725) от сумасшествия Махмуда, был разбит наголову у Дамегана, куда он придвинулся с своим войском навстречу Надиру, и персидские провинции одна за другою достались теперь на долю освободителя. Ашраф доставил своему ярому сопернику удовольствие: на обратном пути он велел убить Хусейна, все еще жившего в плену; во время дальнейшего бегства на родину от неутомимо преследовавшего его Надира Ашраф погиб в столкновении с одной разбойничьей шайкой Белуджей (1142=1730); народ со всех концов набросился на разъединенных афганов, грубость и жестокость которых уже в течение восьми лет приводила в отчаянье всю Персию, и скоро и последняя пядь отечественной земли была освобождена от иноземного владычества.

Блестящий успех был лишь началом военных подвигов, которые скоро заставили говорить о Надире не только на Востоке, но и на удивленном Западе, и которым не было равных со времени Тимура. Сперва Надир или Та мае Кули, как его обыкновенно называют в Европе, в 1145 (1732) г. сверг совершенно огорошенного Тахмаспа II, несовершеннолетний сын которого, А б б а с III, провозглашенный государем только для виду, умер уже в 1149 (1736) г.; тогда Надир заставил знатных страны — он всегда был комедиантом — упрашивать себя целый месяц, прежде чем согласился сам надеть на себя корону; и когда, наконец, он уступил настоятельным мольбам своих, он сделал это лишь под тем условием, чтобы все они согласились отступить от ши'итского вероисповедания и вместе с ним снова вернуться к сунне. Это значило требовать многого; но освободитель от иноземного ига мог решиться на это. Он сделал это, чтобы удалить пятно незаконности, которое лежало на его власти, отторгнутой у сефевидских Алидов, чтобы сломить могущество духовенства, слишком усилившееся при шахе Хусейне, и чтобы устранить главное препятствие к увеличению своего царства путем присоединения соседних суннитских афганов и узбеков. Если бы это ему удалось, оно свидетельствовало бы о дальновидной политике. Первое время, конечно, все преклонялось перед могущественным военачальником; слабое сопротивление мулл было подавлено самым беспощадным образом; войска, воодушевленные недавними успехами, приняли нового шаха с восторгом, и в течение нескольких лет казалось, что не только уничтожится последний след сефевидского владычества, но впервые с незапамятных времен Персия сделается снова центром большого переднего азиатского Царства. Уже в 1143 г. (1730) Надир прогнал турок, которые воспользовались всеобщим смятением после вторжения афганов для новых завоеваний в Азербайджане и Мидии; он их прогнал, по крайней мере, из этой последней области, в 1146 (1733) г. он возобновил войну, которая хотя и велась с попеременным счастьем, все-таки имела последствием постепенное отодвигание границы на запад, а после нескольких походов в 1158 (1745) г. привела к восстановлению прежних границ, причем Эривань осталась за персами, а Багдад за турками. Но тем временем еще гораздо большие предприятия ведутся на востоке. 1151 (1738) г. ознаменовался сдачей  Кандахара  и подчинением а ф г а н о в. Они принуждены были поступать на службу в войска своего победителя, и скоро они стали принадлежать к числу самых надежных войск великого полководца, который лучше всех их собственных начальников умел доставлять им победу и добычу. Еще в том же году узбеки были встречены и побиты на той стороне Оксуса, а потом предпринят был большой поход через Кабул в Индию, государь которой, Тимурид Мухаммед, хотя и носил, после окончательного распадения царства, гордый титул падишаха Индостана только по имени, осмелился защищать афганских беглецов от гнева персидского шаха. При Карналена Джумне, к северу от Дихли (Дели), Надир одержал большую победу (в конце 1151 г.=1739 г.): слабый Мухаммед сдался ему сам и сдал свою столицу. Несмотря на это, сдавшаяся столица в наказание за мятеж (вероятно, весьма обрадовавший завоевателей) была отдана на избиение и разграбление. Заключив мирный договор, по которому Инд был принят за границу его владений, шах с неизмеримыми сокровищами вернулся на родину, а уже через год после этого мы снова находим его у Оксуса, где он должен был отомстить за новые нападения узбеков на Хорасан. Бухарский хан подчинился добровольно, а X и в а не могла противостоять нападению: таким образом, Надир властвовал над царством, которое простиралось от Яксарта и Инда до Евфрата. Но момент наибольшего успеха обусловил и поворот к худшему. В 1154 г. (1741), во время похода на Кавказ для наказания беспокойных лезгинов, Надир был ранен пулей одного заговорщика; правда, он отделался легкой раной, но с тех пор он стал до такой степени подозрителен, что напоминал Аббаса, который из-за подозрительности натворил ужасы. Надир стал подозревать, что сын его Риза Кули, храбрости которого он был обязан многими своими успехами, знал о заговоре: он был ослеплен, и с тех пор всякий, кто имел несчастье так или иначе возбудить подозрение прежнего народного героя, обратившегося в мрачного деспота, мог быть уверен в своей погибели. Теперь он ненавидел все персидское, так как он подозревал в каждом привязанность к отмененному ши'итскому учению, в связи с которым он объяснял себе и покушение на свою жизнь. Его кровавые преследования всех тех, которых образ мыслей казался ему сомнительным, доходили прямо до безумия. Скоро дошло до того, что он, который некогда освободил свое отечество от афганов и узбеков, мог держать своих персов в страхе только при помощи афганских и узбекских войск, и любовь и поклонение его подданных обратились в ненависть и страх. Наконец, и главные отряды персидского войска но могли более выносить его: начальники его собственного племени, афшаров, составили против него заговор, и в 1160 г. (1717) напали на него и убили его.

Так покончил свое существование последний выдающейся государь, пытавшийся еще раз вырвать Персию от погибели и поднять ее на известную высоту. Хотя шах Надир в лучшее свое время и был беспощаден и ничем не стеснялся, но он был не только героем в битве, но и человеком выдающегося и дальновидного ума, который отлично понимал несовершенства религии, управления и экономического положения своего персидского царства. Говорят, он хотел основать новую религию; но достоверно то, что он усердно старался снова оживить персидскую торговлю, и хотя он это и сделал странным образом, все же его неудавшаяся, как Аббасу, попытка основать флот свидетельствует о верном понимании вещей. Можно удивляться его большому уму, который мог в несколько лет все это измыслить и выполнить: несчастье Персии повергло этого замечательного человека сначала в духовный мрак, потом довело до бесславной смерти, а после него не было больше никого, кто мог бы внести свежий дух в жалкую рутину неумелого и бесчестного правления, в войско, становившееся все менее годным, или же в пустую церковность окостеневшего ши'итизма. Все. что создал великий государь, немедленно распалось: предводитель его афганов, Ахмед Хан, возвратился в свои горы, чтобы основать там самостоятельную династию, сменяющиеся преемники которой и до сих пор все так же стараются урывать от восточной провинции Персии один клочок за другим. Узбеки и туркмены на севере, пока Россия не могла препятствовать этому, не переставали опустошать Хорасан своими хищническими набегами. На западе армянские пограничные области сейчас же снова переходят к туркам, а позднее (1827 г.) северный Азербайджан достается русским. В то же время и внутреннее состояние государства находилось в самом печальном положении. Конечно, в противовес притеснениям ши'итского духовенства, равно как в противовес безусловному деспотизму правительства, немедленно последовала реакция, которая привела все к противоположной крайности. Влияние духовенства с тех пор только усилилось и еще до сих пор во многих случаях тормозит деятельность светского суда; а разногласия между племенами сказываются с новою силою. После тринадцатилетней анархии, во время которой спорили между собою за власть сначала племянники и внуки Надир-шаха, а потом начальники различных племен, как то: б а х т и я р и е в, каджаров, зендов, а ф ш а р о в, начальнику зендов, К е р и м-х а н у, удалось наконец в 1174 (1760) г. устранить всех соперников и до самой смерти (1193=1779) править так, что хотя его правление и не отличалось внешним блеском, то все же представляло еще раз новую эру в смысле справедливости и человечности властелина: но едва закрыл он глаза, как между его родственниками начались раздоры, которые довольно скоро злополучно перепутались с восстанием племени каджаров, находившихся в Астерабаде и его окрестностях под предводительством Ага Мухаммеда. Прошло еще тринадцать лет в междоусобной войне, пока Ага Мухаммед не принудил к сдаче последнего зенда, Лутфа Али Хана, юношу необыкновенно храброго и отличавшегося самыми привлекательными личными качествами (1206=1792). Ага Мухаммеду помогла в этом измена одного визиря города Шираза, который служил резиденцией семье Лутф Али; три года спустя (1209=1795), после неутомимой и достойной удивления защиты, Лутф Али, которому было всего двадцать пять лет, был взят в плен, опять-таки благодаря низкой измене, и противник его, один из самых подлых и кровожадных негодяев[5] во всемирной истории, сначала несказанно мучил его, а потом убил. Таким образом, для несчастного народа исчез последний луч надежды. Правда, что преемники Ага Мухаммеда из каджарской династии, его племянник Фатх Али Шах (1212—1249=1798—1833), внук его М у х а м м е д-ш а х (1249—1264=1834—1848) и сын этого последнего, ныне царствующий Н а с и р-а д-д и н, вели себя не слишком непростительно для восточных деспотов; но это — неспособная династия, которая в трудных вопросах, касающихся общего обеднения страны и расшатанности финансов и войска и угрожающего вмешательства западного влияния, оказывается еще более беспомощной, чем ее смертельные враги и все-таки товарищи по несчастью, суннитские султаны Константинополя.

К концу тридцатых годов нашего столетия заставил говорить о себе еще один молодой человек из Шираза, по имени Али Мухаммед, который возбуждал всеобщее удивление как своим необыкновенным благочестием, так и примерною жизнью. Скоро стало известно, что он ищет и нашел новый смысл в словах Корана и преданиях, что он именует себя Баб, «Ворота», так как благодаря своему учению он представляет собою ворота к истинному богопознанию. Это учение, которое мы узнали позже из писаний Баба, отличается характером возобновленного пантеистического суфизма с особой окраской, которую считали гностическою, но которая не чужда и коммунистического элемента: мы помним, как в прежние века на персидской почве крайние ши'итские движения, которые поднимались против сухой требовательности аравийского ислама сопровождались совсем подобными явлениями: те же направления совсем так же, еще несколькими столетиями раньше во времена Сассанидов, угрожали погибелью заплесневевшему магизму. Почти невозможно отрицать внутреннюю связь между всеми этими направлениями. Но как бы то ни было, во всяком случае Баб официальному лицемерию ши'итской церкви, положениям которой, как ни опасно явно высказывать сомнения в них, теперь никто более не верит, противопоставил столь же искреннее, сколько сумасбродное благочестие, которое во всех частях страны распространяли ревностные миссионеры, но которое нашло особенно много приверженцев среди населения Табаристана и Мазандерана. Духовенство вопило от негодования; после довольно долгого отлынивания правительство с обычным ему неумением вмешалось; дело дошло до восстаний, которые еще усилились, благодаря восшествию на престол нового государя в 1264 (1848) г. и казни Баба через расстреляние в 1265 (1849) г.; и только по пролитии потоков крови в 1268 г. (1852) удалось водворить внешнее спокойствие. Но знатоки страны уверяют, что возвышенное поведение Баба и многочисленных других мучеников, павших жертвою его дела, только увеличили число его тайных приверженцев, и что нам придется в будущем услышать что-нибудь неожиданное от персов, которые имеют гораздо более живой ум, чем другие восточные народы, и слишком уж долго скованы мертвым формализмом. Было бы слишком хорошо, если бы можно было надеяться, что нация, давшая в науке и поэзии больше, чем какая-нибудь другая из восточных наций — и это несмотря на вековой насильственный гнет, — каким-нибудь образом будет спасена для новейшей цивилизации: но Аллах ведает это лучше.

 



[1] Этот анекдот невероятен; Хафиз умер в 791 или 792 (1389—1390) г., между тем, как Тимур убил Мансура и поселился в Ширазе только в 795 (1393) г. Каждый выдающийся человек, живший в исходе VIII (XIV) века, конечно, должен был иметь личные отношения с великим «Завоевателем мира».

 

[2] Его ценили у восточных народов не менее, чем у нас во времена рококо.

 

[3] Таково верное произношение этого слова, которое часто смешивается и с названием турецких X а л д ж. Это — множественное число от единственного Г и л з а и.

 

[4] Имамами называются владетели Омана, потому что они имеют еще связь с Карматами(т. II), владевшими восточным аравийским берегом в V (XI) веке.

[5] Чтобы не быть несправедливым, я, однако, должен заметить, что Ага Мухаммед имел право ненавидеть человечество: когда он еще был ребенком, один из родственников Надира-шаха, споривший из-за его наследства, сделал его евнухом, чтобы подкосить влияние могущественных каджаров.

 



 
 

Рейтинг@Mail.ru