Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

НОВАЯ ПЕРСИЯ И ХАНСТВА


В первой половине[1] VIII (XIV) века в Ардебиле, одном из городов восточного Азербайджана, жил шейх, считавшийся замечательной личностью. Его звали И с х а к и прибавляли прозвище С е ф и-а д-д и н[2], «Правоверный». Он вел свой род от Мусы ал ь-К а з и м а, седьмого имама секты «Дюжинников»: он был, значит, Алид, и даже прямой потомок одного из тех членов этого августейшего рода, которым большинство шиитов воздавало почти божеское почитание. Такой человек, если жизнь его соответствовала столь знатному происхождению, мог быть окружен лишь всеобщим уважением шиитского народа; к тому же он был суфий, т. е. принадлежал к общине тех дервишей (а, быть может, был и их главою), возрастающее влияние которых, особенно усилившееся со времени упадка, нам уже известно. Когда же, приблизительно в середине этого (VIIIIV) столетия, он умер, окруженный благоуханием святости, он передал свое звание и уважение к себе своему не менее святому сыну, шейху Садр-ад-дину («Грудь Веры»). Последний, как рассказывают, жил до времен Тимура, и почтение, которым он везде пользовался, было так велико, что далее этот ужасный завоеватель искал его дружбы и при личном свидании позволил ему обратиться к нему с просьбою. Этот не эгоистичный человек божий счел для себя самым лучшим пожелать освобождения множества пленных турок, которых Тимур только что вывел из Рума[3]. Его желание было исполнено: турки поселилась около Ардебиля, и семь племен, на которые постепенно распалось их потомство, отблагодарили своего спасителя неизменной, верной преданностью его роду, который, опираясь на столь опытные в военном деле отряды, скоро мог приобрести и политическое значение (конечно, без ущерба для традиционного благочестия). Напротив того, это благочестие побудило сына Садр-ад-дина, Ходжу Али я, совершить паломничество в Мекку, чтобы не отнять у этой Богом благословенной семьи ни одного атрибута ее святости; возвращаясь оттуда, он умер в Иерусалиме. О его сыне, Ибрахиме, известно немногое, но тем больше знаем мы о внуке его Джунейде, который играл такую роль в Ардебиле и его окрестностях, что Д ж е х а н-ш а х, государь Черных Ягнят начал бояться его. Он заставил его покинуть страну; изгнанный, конечно, отправился к самому крупному противнику своего врага, к Длинному Хасану; тот принял его с распростертыми объятиями и выдал за него одну из своих сестер. Д ж у н е и д погиб (863=1458—9) среди напрасных стараний снова стать твердою ногою между Джехан-шахом и владетелем Ширвана, граничившим с ним с другой стороны Ардебиля; сын его, шейх X а и д е р[4], снова вернулся к своему дяде Узун-Хасану и получил руку его дочери. Та подарила ему трех сыновей: Али я, Ибрахима и Изма'ила, из которых последний, должно быть, родился в 885 (1480) г., следовательно, уже после смерти своего деда со стороны матери. Смерть Узун-Хасана была в то же время началом погибели его царства. Дошедшие до нас отдельные известия о подробностях борьбы между его сыновьями и внуками слишком скудны и противоречивы, чтобы мы могли составить по ним ясное представление о последних временах Белых Ягнят. Кажется достоверно, что сын Хасана, Я' к у б-б е к, после нескольких столкновений, взял верх и, несмотря на то, что не был выдающимся правителем, до самой своей смерти, последовавшей в 896 (1490—91) г., хоть до некоторой степени не давал стране распасться; но после его смерти между его братьями и сыновьями начались раздоры из-за наследства, которые повели к войнам, быстрым и насильственным переменам на троне, а так как члены семьи имели своих главных приверженцев каждый в особой провинции, то, естественно, это привело к действительному распадению всего государства на отдельные части. Из числа родственников Узун-Хасана то тут, то там появлялся претендент, который, перешагнув через труп брата или племянника, завладевал на короткое время верховною властью; честолюбивые и бессовестные наместники раздували эти раздоры, которые быстро привели династию на край погибели. Шейх X а и д е р не дожил до этого беспорядка, который побудил бы смелого человека к энергическому вмешательству. После победы своего тестя, Длинного Хасана, над Черными Ягнятами, он вернулся в Ардебиль; позднее он пытался увеличить свою власть (несмотря на все усвоенные потомками Сефи благочестивые ужимки, мы должны представить себе эту власть, как чисто политическое господство над Ардебилем и его окрестностями с помощью вышеупомянутых турецких племен) снова на счет Ширван-шахов. Шурин его Я'куб стал завидовать ему в этом, соединился с владетелем Ширвана, и Хайдер пал в борьбе с обоими войсками (893=1488). Его трех сыновей перехватили и заперли в одной персидской крепости, но после смерти Я'куба им позволили вернуться в Ардебиль. Через несколько лет после этого старший из них, А л и и, во главе своих приверженцев, принял оттуда участие в уже разгоравшейся междоусобной войне, в которой и погиб (приблизительно в 900=1495); другие двое, Ибрахим и Изма'ил, бежали в Гилан, в ту местность в юго-западном углу Каспийского моря, в которой с древнейших времен гнездились алидские традиции. Государь этой страны, которая, как кажется, всегда была обеспечена от нападений туркменов пограничными высокими горами, принял их охотно; когда, после вскоре затем последовавшей смерти Ибрахима, звание шейха суфиев перешло к Изма'илу, он начал вербовать себе приверженцев среди турецких племен, окружавших Ардебиль, равно как и в других местностях, с которыми имел сношения его дервишский орден. Когда он собрал их 7000, он отправился отомстить Ширван-шаху за смерть отца и деда; он победил и убил его (905=1499), завладел его столицею Шемахой и получил таким образом крепкую опору для своих дальнейших предприятий. В последних ему везло необыкновенно. В течение десятилетних распрей между государями и знатью Белых Ягнят могущество их, а прежде всего дисциплина их войск все более и более падали. Напротив того Изма'ил пользовался безусловным повиновением среди своих войск. Их называли в насмешку Кизиль-б а ш и, «Красноголовые», так как чалмы их, состоявшие из белой материи, заложенной по числу двенадцати имамов в двенадцать складок, имели красные серединки; уже этот внешний знак, введенный еще Хайдером, обличал в них ши'итов, хотя и турецкого происхождения, и они следовали за своим верховным главою, справедливо ли, нет ли называвшим себя Алидом, с тою слепою преданностью, какою всегда отличались тайные члены ши'итского толка и дервиши в отношении к своим духовным начальникам. В общем, это был дикий народ, напоминавший так же имевших связь с дервишами сербедаров, которые еще за полтора столетия до этого пытались выдвинуться в качестве нового государства. Хотя и не верится тому, что говорят о них их суннитские противники, а именно, чтобы они после победы поедали своих наиболее ненавистных врагов в жареном или вареном виде, но все же Кизиль-башей никак нельзя назвать приятными малыми. Зато они были прекрасные солдаты; таким образом, вместе с ним и несколькими отрядами Белых Ягнят, привлеченных первыми победами на его сторону, Изма'ил победил одного за другим обоих последних внуков Узун-Хасана (значит, своих троюродных братьев), Элвенда, у Нахичевани на Араксе (907=1501) — и Мурада, в Мидии у Хамадана (908=1502), завладел названными провинциями и устроил свою резиденцию в Тебризе; он называл себя шахом (царем), а не просто шейхом суфиев Ардебиля, как делали это его предки. Таким образом, он положил основание новой династии, династии Сефевидов, как ее называют по прозвищу, или Суфиев по званию ее родоначальника, С е ф и-а д-д и н а[5].

Этой-то династии, в первый раз со времени Сассанидов, т. е. почти что после девятисот лет, суждено было снова дать персидскому народу действительно прочное национальное существование. На персидской земле правили: до 1135 (1722) г. сами Сефевиды, потом, после злосчастного эпизода чужеземного владычества афганов, могущественный Н а д и р-ш а х, после него — Зендиды и, наконец, еще теперь существующие Каджары; хотя во времена сельджуков и монголов персидская народность не сохранилась в своей чистоте, хотя особенно в настоящее время в Персии живет масса турок, все же новое государственное целое, в противоположность государствам, основанным до этого времени, отличается национальным персидским характером; если последний не сказывается во всем своем объеме с самого начала, то, во всяком случае, он заметен со времени Аббаса Великого (995—1037=1586—1628),который гениальным образом упрочил то, что было почти случайно и без всякого плана начато его предком Изма'илом. В своей учредительной и организаторской деятельности и тот и другой прибегали к тому главному средству, без которого, на Востоке по крайней мере, невозможны никакие прочные политические формы, а именно: пользовались религиозным, а в данном случае вернее, конфессиональным (вероисповедным) отличием. Мы давно уже знаем, что персы лишены всякого чувства политического единодушия; ведь благодаря их неспособности к самостоятельному образованию государств и не могло образоваться одно цельное национальное государство во времена Бундов и Саманидов. Сефевиды, а именно уже первый шах Изма'ил, восполнили этот недостаток тем, что дали внутреннее единство и крепкую подпору всем, повинующимся их власти, в общем для всех, строго выдержанном вероисповедании. Ведь персидский дух всегда был сродни ши'итизму и был предан ему, но при арабском и турецком владычестве чиновничий круг должен был, по крайней мере внешним образом, исповедовать сунну, и хотя равнодушие монголов к религиозным верованиям своих подданных немало способствовало распространению ши'итского учения, все-таки в различных провинциях было слишком много суннитов, чтобы могла идти речь о сознании народа как одного целого, хотя бы только в религиозном отношении. Поэтому привязанность к ши'итизму не могла быть, вследствие указанной выше особенности персидского характера, единственной опорой для достижения объединения Сефевидами всех сил, находившихся в их распоряжении: ибо вначале их власти они не могли рассчитывать на персов, давно отвыкших от войны, а предварительно должны были рассчитывать на красноголовых турок. Последние были ши'иты, большинство персов — также: этим объясняется, что из царства Сефевидов образовалось национальное государство, которого язык и управление были персидские, а государственная религия — ши'итизм.

Не следует, однако, думать, чтобы шах Изма'ил, будучи государем Азербайджана и Мидии и начавший расширять свое новое царство, имел хотя бы малейшее понятие о чем-нибудь вроде персидского национального государства. Это было понятие, тогда еще не существовавшее, и что первый шах Сефевидов не руководился им, видно уже из того простого обстоятельства, что после победы над двоюродными братьями он направил свое орудие сначала не на восток, в чисто персидский Хорасан, а против 3 у-л ь-г а д и р о в, владетелей Абулустейна, к западу от Евфрата, которые, правда, оказали поддержку и помощь Мураду, спасавшемуся от Изма'ила, когда тот несколько раз пытался утвердиться в Багдаде. Видно, что на первых порах шах только и мечтал о захвате царства и ведении прежней политики Белых Ягнят; только то обстоятельство, что на западе они не могли бороться с османами, побудило его потомков перенести центр тяжести своего государства далее на восток и соответственно этому свою резиденцию на чисто персидскую почву, сначала в К а з в и н, потом в Исфахан. Сам Изма'ил воспользовался следующими годами после побед 907 и 908 (1501, 1502) г. для завершения своего успеха, а к 914 (1508) г. ему действительно удалось Распространить свою власть над владениями Узун-Хасана от Кирмана до Эрзингана и Амида (Дияр Бекр), равно как над Багдадом. Скоро, однако, неожиданные события натолкнули его на новые пути, о характере которых мы уже упомянули: у Каспийского моря и в Кирмане он сделался соседом узбеков, а начальник их, Мухаммед Шеибани был вовсе не таков, чтобы оставлять его в покое. Хищнические набеги узбеков многократно затрагивали в особенности кирманские владения, а послы, через которых Изма'ил требовал удовлетворения, принесли резкий, даже оскорбительный ответ. К тому же узнали, что Шейбани, который, как и все узбеки, придерживался крайнего суннитизма, отправил послов в Константинополь, к турецкому султану Баязиду, с которым Изма'ил был уже довольно в натянутых отношениях из-за трудных пограничных вопросов: необходимо было торопиться, чтобы молодое царство не подверглось серьезной опасности быть защемленным между этими двумя могущественными противниками. Между тем мы уже не раз имели случай заметить, что редко что-нибудь выходило из таких неудобных сношений слишком далеко отстоящих друг от друга государств. Шах Изма'ил зато, напротив, выказывал много энергии и проницательности: продолжая успокаивать узбекского хана насчет его безопасности путем дипломатических переговоров, он уже осенью 916 (1510) г. постепенно двигался к Хорасану во главе своих Красноголовых. Шейбани, никак не предвидевший столь близкой войны, только что распустил большую часть своего войска на родину, а немногочисленные гарнизоны, которые имелись в городах, не могли оказать большой помощи; таким образом, он из Херата вернулся обратно в Мерв, чтобы собрать вокруг себя остатки войск, находившиеся еще поблизости, и в то же время быстро призвать в высшей степени необходимые подкрепления из Трансоксании. Однако если Сефевид не превосходил его в таланте полководца, то, несмотря на все его татарское коварство, он был умнее его: он сумел так долго завлекать и раздражать Шейбани, что тот, уверенный в успехе и без ожидаемых подкреплений, пустился в погоню за Кизиль-башем, который, по-видимому, думал о бегстве. Когда Изма'ил завлек его далеко от города и на удобное место, то напал на него с двух сторон: узбеки, хотя захваченные врасплох, бились с бешеным мужеством, но все же более многочисленные, и в то же время не менее храбрые солдаты, Красноголовые не только одержали победу, но, что было гораздо важнее, окружили самого Шейбани, который попытался пробиться со своими, но был убит (29 Шабана 916=1 декабря 15Ю). Для Изма'ила это был большой успех, обеспечивший за ним и за его династией прочное обладание Хорасаном; только благодаря этому их царство стало носить персидский характер. Правда, страна постоянно была открыта для нападений и хищнических походов Узбеков с той стороны Оксуса, и, как известно, в последние столетия один округ за другим медленно сделались их жертвами, а позднее жертвами их соотечественников, туркменов, живших между Каспийским и Аральским морями; в то же время с другой стороны афганы завладели Хератом и его окрестностями. Таким образом, теперь лишь самая незначительная часть этой давно прославившейся провинции Хорасана осталась в руках персов, и в течение всех 370 лет, во время которых они старались о ее защите, главною заботою каждого персидского правительства было отражение турецкого наводнения, волны которого постоянно набегали на пограничные холмы, подобно тому, как это делают теперь первые волны русского моря. Но это владение, без которого царство не могло бы иметь никаких сношений между северными и южными провинциями, разделенными большою пустынею (исключая дальнего окольного пути через Мидию), имело такое значение, что действительно вознаграждало всякое напряжение сил, равно как, с другой стороны, прямо можно сказать, что победа Изма'ила над Шейбани, собственно говоря, решила вопрос о вступлении в жизнь новоперсидского государства.

Ближайшей работой шаха было всеми возможными путями извлечь выгоды из этой победы. Если нельзя достаточно измерить, насколько выгодна была смерть такого энергичного и беспощадного врага, то все же вновь основанное им могущество Узбеков на этот раз пережило смерть его основателя: ведь в момент поражения при хане было не все войско, а только малая часть его, огромное же большинство его воинов оставалось невредимым в Транксании и Туркестане и находилось под властью предводителей, подобных сыну Шейбани,    Мухаммеду Тимуру и его племяннику Убейдулле, из которых последний едва ли уступал в энергии своему умершему дяде. К тому же Изма'ил, у которого было достаточно забот на западе, вовсе и не думал о том, чтобы делать захваты у противоположной границы; у него было простое средство держать в страхе этих противников. В Кабуле сидел еще Тимурид Б а б у р II и внимательно высматривал удобный случай для того, чтобы перейти через Гиндукуш, наброситься на долину Оксуса и снова отбить у разбойников-узбеков свое отцовское наследие. Поэтому, тотчас по получении известия о битве при Мерве, он снарядился в путь, двинулся среди зимы через горные проходы, занесенные снегом, на север и расположился в Кундузе, к востоку от Балха (в конце 91б=в начале 1511). Шах Изма'ил не преминул обеспечить за собою столь полезного союзника: с обеих сторон обменялись дружественными посольствами, и хотя весною Сефевид и согласился на мир с Узбеками, которые, опасаясь нападения с обеих сторон, держали себя довольно смирно, но это однако все-таки не помешало ему, после блестящих успехов Бабура в Бадахшане и Фергане, под предлогом нарушения узбекскими войсками договора, признать его недействительным и заключить формальный союз с победителем. Бабур получил в свое распоряжение вспомогательное персидское войско, и ему было обеспечено спокойное владение всеми захваченными у узбеков провинциями; и, в то время как Изма'ил возвращался с остальным войском в Азербайджан, где его присутствия требовал все увеличивающийся беспорядок соседнего османского царства, Тимуриду действительно удалось совсем изгнать   общего   врага   из   Трансоксании   и   завладеть Самаркандом и Бухарой, равно как по ту сторону Яксарта — Ташкентом (917= 1511). Однако, как для него, так и для шаха радость продолжалась недолго.

Всякая вещь имеет свою оборотную сторону, одну, если не несколько; так и возвышение ши'итизма на степень государственной религии наряду со многими выгодами повлекло за собою и условия неблагоприятные. Поднято везде Изма'илом, чтобы придать больший вес своему делу, преследование суннитов, при котором как он, так и его кизиль-баши вели себя в только что завоеванном Хорасане крайне жестоко, должно было вызвать сильное озлобление везде, где только симпатии народа не были, как вообще говоря в Персии, на стороне ши'итского учения. И, таким образом, любовь, которою пользовался Бабур среди оседлого населения Трансоксании в качестве члена прежней царствующей династии, равно как вследствие своих личных качеств, сразу перешла в чувство, ей противоположное, когда он в угоду своим союзникам стал одеваться по-персидски и так же одевал свою свиту, а в особенности, когда он перенял у ши'итов их чалму о двенадцати складках; ведь трансоксанцы всегда были ревностными суннитами и с явным неудовольствием смотрели на действия, которые не могли не предвещать им начала религиозного гонения и у них. Таким образом, положение Бабура, после того как он, кроме того, слишком рано отозвал персидские войска, было уже поколеблено прежде, чем узбеки, которые тем временем приводили в Туркестане в порядок свои боевые силы, начали против него враждебные действия; когда же следующею весною (918=1512) это случилось, достаточно было одного чувствительного удара, который нанес ему Убейдулла, чтобы тотчас же принудить Бабура к отдаче Бухары и Самарканда. Правда, теперь сюда подоспел персидский правитель Хорасана с значительными военными силами: но он был столько же высокомерен и притом груб, сколько плохой полководец, поведение которого повредило Бабуру больше, чем помогли ему вспомогательные войска. Таким образом, и решительная битва против Убейдуллы была проиграна: перс погиб с большею частью своих спутников, Бабур же, после напрасной попытки оставить за собой, по крайней мере, Кундуз, очутился в 920 г. (1514) как раз в таком же положении, в каком он был три года тому назад.

Так окончилась последняя попытка изгнать узбеков из Трансоксании и Ферганы. С этих пор эти восточные турки окончательно завладевают областями Бухары и Самарканда, равно как лежащими на правом берегу Яксарта  (Сыр-Дарьи)  Ташкентом  и  Ферганой, ас 932 (1526) г. и к югу от Оксуса Б ал х о м и близлежащими округами, которые Бабур вынужден был оставить после начала его индийских походов. Перечисление их владений на этом не заканчивается. В то время как Бабур боролся еще за Трансоксанию, узбекские толпища под предводительством Ильбарса, внука родственного Абу ль-Хейридам Ядгара, с согласия суннитски настроенного населения Хорезма изгнали чиновников, посаженных туда персами после битвы при Мерве (приблизительно 918=1512), и начали властвовать над страной, сначала имея резиденцию в Ургендже, и только гораздо позднее в X и в е, от которой, как известно, это государство получило свое название, подобно тому как другое государство, куда Убейдулла перенес свою резиденцию после формального принятия высочайшего сана (939=1533), привыкли называть Бухарой. Верховные правители  этих двух  новых  земель  так же  назывались ханами, как с давних пор монгольско-татарские государи: поэтому-то оба эти государства называют просто «ханствами». Они были устроены по древнему образцу Чингисхана, к потомкам которого принадлежали как Абу ль-Хей-риды, так и Ядгариды: беки узбеков выбирали хана из семьи основателя династии, но не отдавая предпочтения наследникам по прямой линии; власть его над своими подданными никогда не была безусловна, так как основывалась на добровольном признании. Устройство курултая, т. е. собрания беков для решения наиболее важных вопросов, даже Тимур сохранил в целости; но всецело подчинить влияние беков на свои племена воле хана удавалось только совсем особенно выдающимся личностям. Такою личностью был   Шейбани,   а позднее  Убейдулла   (939— 946=1533—1539)и Абдулла II (991-1006=1583-1598), но подобных правителей мы находим так же мало в изобилии здесь, как везде. Таким образом, военные способности узбеков, которые, по-видимому, не ослабевали в течение целого столетия, к сожалению, даже слишком часто тратятся на внутренние раздоры; между обоими ханствами в отношении друг к другу так же не всегда господствует доброе настроение. Поэтому, несмотря на все военные дарования узбеков, они в конце концов никогда не могли играть значительной роли в истории исламских государств; представляя источник постоянных мучений и вечных опасений для пограничных персидских провинций, при случае и для временных владетелей Кабула и окрестностей, они то завоевывают, то теряют ту или другую полосу Хорасана и Джурджана, никогда не достигая полного обладания обеими областями. Позднее, к концу XI (XVII) века, уменьшается и их воинственность. Следствием этого было то, что в 1165 (1751—2) г. афганы завладели округами Балха и Кундуза (к югу от Оксуса), которые и доныне находятся в их руках; что еще раньше, приблизительно в начале прошлого века, от ханства Бухары отделяется новое ханство X о к а н д (Кокан или Фергана); что позднее этот процесс раздробления выразился образованием других мелких государств, которые, правда, отчасти находились под формальною верховною властью Бухары, напр., У р а т ю б е, Ш е х р и-с е б з, Хисар — этот процесс продолжается еще в нынешнем столетии. Династии обоих государств так же не остаются одни и те же. Шейбаниды или Абу л ь-X е и р и д ы правят в Бухаре до 1006 (1598) г., когда их отстраняют А с т р а х а н ц ы, т. е. потомки астраханских ханов, так же происходивших от Чингисхана, которые в 961 (1554) г. были лишены русскими своей власти, позднее, около 975 (1567) г. поселились в Бухаре под защитой Абу ль-Хейридов, породнились с государями страны и наконец заняли их место. Астраханцы, могущество которых уже по прошествии одного столетия было окончательно поколеблено возрастающею непокорностью эмиров и уменьшившеюся воинственностью войск, сохраняют свою номинальную власть, уступив действительную своим домоправителям, до 1214 (1799) г., когда их замещает X а и д е р Хан, принадлежащий к узбекскому племени мангутов, но по матери, однако, родственник древней царствующей династии. К династии последнего принадлежат и нынешний представитель его, прозябающий в Бухаре, так же носящий название хана, но с тех пор, как сюда уже в 1285 (1868) г. проникли русские, этот титул имеет столь же малое значение, как и титул его соседа в Хиве, и существует только в угоду англичанам для поддержания дипломатической фикции. Хивинские ханы также уже не потомки Ядгаридов: а именно, уже с 1126 (1714) г. хивинские узбеки, которые находили, что государи их забрали слишком большую власть над ними, приняли следующую оригинальную меру: в названном году они устранили царствующую династию и на ее место сажали какого-нибудь Чингизида какой-нибудь другой ветви из Бухары или какого-либо другого места; по своему усмотрению они то назначали, то свергали его; такой хан получал жалование и мог свободно избрать себе место жительства, пользовался торжественным почетом, между тем как управлением занимался представитель знати, который по деликатности назывался и н а к, «младшим братом>>, и должен был принадлежать к числу родственников определенной знатной семьи. Однако в конце концов один из инаков, стоявших у кормила правления, пришел однажды к заключению (1219=1804), что кто несет тягость, тому должна принадлежать и честь; выгнал хана, дав ему большие деньги, и сам принял ханский титул. Не прошло и семидесяти лет после этого (1287=1870), как восьмой преемник этого самодельного хана в свою очередь получил «младшего брата» в образе известного русского генерала, который так охотно готов был избавить среднеазиатских государей от всяких тягостных обязанностей и в то же время снова присоединить, скажем, к ханству Бухары — туркменов, живущих между Оксусом и Каспийским морем, уже давно ускользнувших из-под верховной власти Бухары и отчасти Хивы. Не желая особенно входить в рассмотрение политических вопросов, я все-таки считаю своим долгом положительно заявить, что поглощение ханств Россией было истинным счастьем для населения всех этих стран. Никогда и нигде в мире не существовало более негодного управления, как в этих ханствах. Произвол государей и непокорность беков (или эмиров, если называть их более почтительно), всегда склонных к самому разнообразному произволу, принесли едва ли не больше зла, нежели единственное средство, которое персидско-турецкое[6] население этих стран нашло против таких недугов, а именно: всемогущая сила столь же фанатического, сколько необразованного духовенства, — у л е м о в и дервишей. Если суннитское духовенство в Константинополе и Каире, вообще говоря, не отличается особым свободомыслием и терпимостью, то сравнительно с духовенством Бухары и Хивы оно кажется состоящим из одних Спиноз и Лессингов. Правоверие турецких элементов, господствующих в ханствах, благодаря недостатку собственно истинного ума, равно как ради противовеса ши'итизму ненавистных персов, усилилось до безумного фанатизма, породило суеверное уважение к духовенству, от которого не могли уклониться и правящие, и которое поэтому полагало известные, хотя и недостаточные границы злоупотреблениям светской власти. Зато повсюду господствующее внешнее благочестие и неразумное исполнение суннитских религиозных предписаний до такой степени проникают в гражданское общество и даже в самые недра частной жизни отдельных лиц, что такое положение было бы невыносимо, если бы несчастным не пришло на помощь лицемерие, заимствованное у персов и доведенное до истинной виртуозности. Со времени узбекского завоевания едва ли может быть речь о духовной жизни той самой Трансоксании, где некогда поэзия и наука при Саманидах достигли своего высокого расцвета; даже изучение законов и традиций, как ни много кричат теперь, как и прежде, о «свете ислама» ученой Бухары, уже в течение нескольких веков не удовлетворяет более тем требованиям, которые предъявляются обыкновенно на Западе; таким образом наиболее характерными чертами этого народа стали наружное благочестие, соединенное с глубокою нравственною порчею. Во всех своих турецких разновидностях ислам нигде еще не потерпел такого жалкого банкротства, как здесь; несколько десятков параграфов русского законодательства в настоящее время принесли бы этим людям больше пользы, чем весь Коран.

Если, оставив главных восточных противников Новой Персии, мы обратим свои взоры на их западных соседей, то и тут мы найдем неблагоприятные условия, обусловленные традициями прошедшего и еще более обостренные самым способом Изма'ила основывать государства. Красноголовые шаха в конце концов были из тех самых турецких племен, которые под знаменем Белых Ягнят сражались при Узун-Хасане против османа Мухаммеда, а многократные походы против 3 у-л ь-Г адиритов показали, что в Тебризе никоим образом не желали окончательно отказаться от прежних туркменских владений. С другой стороны, сын султана Баязида, Селим, с некоторого времени наместник Трапезунта, в 914 (1508) г. счел время благоприятным для нападения на округ Эрзинган, который принадлежал к прежним владениям Ак-Коюнлу; очевидно, отношения были натянуты и легко могли привести к разрыву, как только миролюбие и добрая воля прекратились бы на одной стороне. Сначала миролюбие преобладало, так как шах, помня несчастие своего деда Узун-Хасана, вовсе не жаждал войны с обладателем стольких пушек, а Баязиду человеку старому и слабому, было довольно дела при плохом поведении своих сыновей и янычар. Во всяком случае, трудно было заблуждаться насчет продолжительности столь непрочных отношений с тех пор, как шах Изма'ил, предприняв в своей стране гонения против суннитов, присоединил к различию интересов той и другой стороны еще разногласия принципиального характера; и когда в918(1512)г. Баязид был как раз свергнут с престола самым грубым, необузданным и жестоким из своих сыновей, Селимом Г, Изма'ил нисколько не скрывал от себя, что в скором времени дело дойдет до войны с новым султаном. Он не пренебрег ничем, чтобы заручиться могущественными союзниками: он вступил в переговоры с Венецией и Египтом, но первая только что заключила довольно выгодный мир с Турцией, а мамелюки, как кажется, воспользовались предлогом религиозных разногласий, чтобы прикрыть им свое нежелание основательно и энергично нападать на османов. Хотя Изма'ил и остался, таким образом, один, однако все же было совершенно в порядке вещей, что после падения Баязида он заключил союз с братом и соперником Селима, Ахмедом, который до этого времени был наместником Амазии; но быстрота, с которой тот потерпел поражение от янычар и был убит ими (919=1513), обманула надежду, возложенную и на него шахом. С тех пор же, как Изма'ил отказался признать Селима, война была неизбежна; таким образом, сыновья Ахмеда и так же спасавшийся бегством брат его, Мурад, были ласково приняты в Тебризе, и кизиль-баши с большим рвением принялись за приготовления к войне, чтобы с честью выйти из предстоящей борьбы. В это время в Персию пришло известие, которое должно было увеличить нерасположение государя и его Красноголовых к суннитским османам до самого дикого фанатизма: чтобы обеспечить предстоящий поход против персов от возможных восстаний (какое недавно было при Баязиде) ши'итов, которых, особенно в Малой Азии, было довольно много, султан велел схватывать всех живущих в его царстве — т. е. главным образом именно в Малой Азии, так как в Европе их едва ли нашлось бы много — ши'итов, личность которых была предварительно установлена шпионами, большинству велел отсечь голову, а остальных ввергнуть на всю жизнь в темницу. Жертвою этого кровавого распоряжения пали сорок тысяч человек от 7 до 70-летнего возраста, по крайней мере, столько стояло их в списках: «Если, — замечает один льстец чудовищного Селима, — посланные для исполнения приговора из алчности (а именно, чтобы получить плату за большее число голов) превзошли свои полномочия и казнили и невинных, то да простит им это Бог в день судный»*. Этот зверский поступок, которому не было подобного со времен Тимура, навсегда уничтожил возможность мирных отношений между Турцией и Персией: ожесточение, с которым, естественно велись войны, начавшиеся подобным образом между обоими государствами, только еще более обострило между суннитами и ши'итами ненависть, которая и без того, как всякая религиозная ненависть, достаточно склонна была к ядовитости. В настоящее время ши'ит так же мало считает суннита мусульманином, как правоверно воспитанный католик протестанта христианином; но на Западе, исключая разве некоторых богословских кружков и прекрасной Испании, в общем это не исключает известной обоюдной терпимости, тогда как суннит на ши'итской почве и ши'ит на суннитской всегда становится предметом не только всеобщего пренебрежения, но, где только это возможно, часто даже оскорбления делом и жестокого обращения. Противоположность между землями, лежащими к востоку и к западу от Тигра, уже со времен Хулагу назрела настолько, что они готовы были совершенно разделиться; но она увеличилась до непримиримой вражды, благодаря тому, что Изма'ил возвел догмат дюжинников на степень государственной религии и благодаря избиению ши'итов Селимом.

Эта борьба между Персией и Турцией, продолжающаяся теперь вот почти уже четыреста лет (я даю обеим странам общепринятые у нас названия, хотя Красноголовые Изма'ила были такими же турками, как и османы), — эта борьба, теперь скрытая только благодаря бессилию обеих партий, началась с решительной неудачи шаха. Правда, в 919 (1513) г. он двинулся на Малую Азию; но, когда в 920 (1514) г. Селим, походивший на Тимура не только по своей жестокости, но и по военным талантам, подступил с 140 тыс., Изма'ил предпочел уклониться и завлечь врага по возможности как можно далее в глубь Азии, чтобы ослабить войско неудобствами перехода по пустынным местностям. Кизиль-баши приготовились к бою лишь на равнине К а л д и р а н[7], чтобы защитить столицу царства: но даже фанатическая храбрость этого несравненного конного полка была побеждена турецкой артиллерией и огнестрельным оружием янычар (2 Раджаба 920=23 авг. 1514). Селим получил удовлетворение: он торжественно въехал в главный город своего противника; но непокорность его янычар, которым вообще не нравилась война в этой недоступной и вмести с тем не очень-то богатой стране, не позволила ему расположиться здесь по-домашнему. Шах Изма'ил отделался подбитым глазом и потерей Месопотамии и западной Армении, которые в 921 (1515) г. были завоеваны и надолго заняты турками вниз до Мосула. В следующем году Селим, как мы знаем, направился против Сирии и Египта; шах Изма'ил с этой стороны мог быть спокоен до самой своей смерти, которая положила предел его подвигам в 930 (1524) г., когда ему было около сорока пяти лет.

Довольно трудно составить себе верное понятие о личности первого Сефевида. Персы боготворят его не только как героя, но и как святого. Называть его святым по меньшей мере странно, не столько вследствие его беспощадности в отношении к суннитам, сколько вследствие его странных склонностей. Бросать живых людей в котлы с кипящей водой, как он это делал, когда хотел примерно наказать разбойников или мятежников, кажется нам недопустимым даже для святого, а четырнадцать членов царских семейств, которые по вычислению одного турецкого историка поплатились головой, дают немалое понятие о его насильственном образе действий. Однако дикость времени, в которое он жил, извиняет многое, и ни в каком случае основателю персидского царства нельзя отказать в уме и энергии. Если хочешь верно оценить все его значение, то нужно вспомнить непрочность всех тех государственных образований, которые до него создавались Черными и Белыми Ягнятами из тех же туркменских племен: только гениальный человек мог создать из этих полукочевых толпищ наездников и персидских горожан и земледельцев действительное государство. Конечно, это было сделано не сразу и не обошлось без того, чтобы как при нем, так и после него в этом отношении не возникали вследствие характера его подданных затруднения, которые отчасти заставляли призадуматься. Прежде всего как ему, так еще больше его преемникам много тяжелых забот доставляла необузданность турецких племен. Классическое число семь, первоначальное число родов кизиль-башей, впоследствии, когда сюда присоединились еще другие из завоеванных шахом провинций, значительно увеличилось, и каждое из этих племен: Устаджлу, Афшар, Каджар и т. п. составляло одно замкнутое целое и в отношении к другим чувствовало себя приблизительно так же, как арабские бедуины. Племенная зависть и кровавая месть между ними, составлявшими в сущности главную опору нового царства, и со времени Аббаса II, хотя и в меньшей мере, составляющими ее и до сих пор, переполнили многие страницы новейшей истории Персии рассказами о внутренних неурядицах самого серьезного характера; легко понять, насколько такие зародыши раздора, довольно часто быстро разрастающиеся, увеличивали внешнюю опасность, грозившую от нападения суннитских турок с востока и запада. Правда, общее ши'итское вероисповедание и ненависть к суннитам, в конце, концов, все объединили; но во времена, последовавшие скоро после смерти шаха Изма'ила, казалось, все готово было не раз снова распасться на части. Сын умершего, шах Т а х м а с п, согласно ши'итскому престолонаследию, вступившей на престол, был еще несовершеннолетен, когда лишился отца"; но и будучи взрослым, он правда*", выказал себя человеком живого ума и образованным, даже не лишенным изобретательности, иногда даже способным сильно возвыситься, но он не проявлял той обдуманной, руководимой высшей точкой зрения деятельности, какой требовало время. Не понимая, в чем заключается главное несчастье страны, и не отличаясь творчеством в области мысли, он тратил свои силы на борьбу с отдельными явлениями по мере того, как они становились ему на пути. Таким образом, во время его долгого правления (930—984= 1524— 1576) раздоры между Красноголовыми, которые от 931 —933 (1524— 1527) и в 937 г. (1530—31) привели к ожесточенным междоусобным войнам, а, с другой стороны, опустошительные пограничные распри с узбеками и жестокие поражения от турок, которые в 914 (1534) г. завоевали Багдад и Армению до озера Вана и далее[8], а в95бг. (1549) и 9б1 г. (1554) еще многократно опустошали Азербайджан и пробирались в глубь этой страны — все эти несчастия должны были подвергнуть царство серьезной опасности, так как едва ли оно могло встретить их надлежащим отпором. Особенно чувствительна была потеря Багдада, не только потому, что это был старинный город халифов, а потому что вместе с ним в руки турок достались в то же время и главные святыни ши'итов — Неджеф и Кербела. Почти столь же священное место мученичества имама Ризы и гробница основателя династии, шаха Сефи в Ардебиле, которая так же делалась все более предметом всеобщего поклонения, все же не могли вполне заменить первых, и, конечно, на завоеванной земле турки не позволяли никому из ненавистных ши'итов предаваться своему еретичеству. Несмотря на все эти неудачи, Тахмасп до конца своей жизни (984=1576) не дал еще царству распасться; но затем началась десятилетняя анархия, во время которой сыновья и внуки шаха спорили из-за престола, а настоящая власть перешла между тем к начальникам племен кизиль-башей, которые в отдельных провинциях отбывали гарнизонную службу. Сначала Устаджлу возвели на престол одного из сыновей Тахмаспа, Хайдера мирзу, а Афшары — брата его, Изма'ила мирзу; первый был немедленно убит, а второй провозглашен в Казвине шахом под именем Изма'ила II (984— 985=1576—1577). Он первым делом велел убить всех принцев царского дома, которые находились в столице, и разослал в области такие же приказания. Но, к счастью, их не послушали, и этот во всех отношениях ужасный деспот умер уже на второй год своего царствования; неизвестно, произошло ли это от злоупотребления опиумом или от яда, данного ему каким-нибудь разумным человеком. Теперь на престол возвели старшего сына Тахмаспа, Мухаммеда мирзу с прозвищем Худабенде[9] (985—994=1577— 1586); так как он был слеп и неспособен править самостоятельно, то он передал управление сначала в высшей степени способному визирю, мирзе Сулейману, потом, после того, как он должен был принести его в жертву дурному расположению духа кизиль-башей, собственному сыну X а м з е м и р з е. Но ни одному из них не удалось водворить порядка: в Хорасане Устаджлу держали себя самостоятельно и в 990 г. (1582) провозгласили шахом одного из младших сыновей Мухаммеда, Аббаса мирзу, бывшего до тех пор их правителем; в Азербайджане в 992 (1584) г. восстали могущественные Т а к к а л у; кроме того, бывали набеги узбеков и турок, из которых последние постепенно завладели всей Арменией и Азербайджаном; в довершение несчастья, в 994 г. (1586) был убит Хамза мирза, который только что воевал с турками. Впрочем, еще до этого Устаджлу вместе с своим претендентом сами направились на столицу; Мухаммед обратился в бегство — до сих пор еще достоверно не знают, что было с ним после, — а в первые дни следующего года Муршид Кули, начальник Устаджлу, въехал в Казвин в сопровождении назначенного им шаха Аббаса.

А б б а су 1(995-1037=1586—1628) было в то время лет 28. Мы хорошо знаем его наружность: «Лицо его, — так описывают его, — было красиво, и характерною его особенностью были резко выступающий нос и острый, проницательный взгляд. Он не имел бороды, а длинные усы». Ростом он был довольно мал, но, должно быть, отличался замечательною силою и выносливостью, так как всю жизнь славился своей способностью переносить тягости войны и до последних дней своей жизни предавался своему любимому удовольствию (это было любимым удовольствием всех персидских царей со времен монголов) — охоте. Персидский портрет его, сохранившийся до сих пор, соответствует этому описанию; но было бы очень ошибочно думать, что любезное выражение этого лица есть признак добродушного или даже доброго характера. Нет ни малейшего сомнения в том, что правление Аббаса, продолжавшееся более сорока лет, было не только самым блестящим, но и самым благодетельным из всех тех, какие существовали в Персии с самого начала монгольского времени: но для достижения этого, главное, для водворения хоть какого-нибудь внутреннего порядка среди полной расшатанности, необходима была не только сильная, но прямо даже беспощадная воля. Ею-то и обладал шах; и если мы будем следить за ее проявлениями в отдельных случаях, когда выказывалась столь противная нам жестокость истинного перса, то мы почувствуем желание дать более чем неблагосклонный отзыв о том, кто, по-видимому, столь несправедливо называется в истории В е л и к и м. Но мы не должны забывать, что в данных обстоятельствах, в стране, одичавшей при монголах и турках, среди непокорных турецких племен и персидских горожан и земледельцев, отвыкших от военного дела, только беспощадное и грозное правление могло восстановить нечто вроде действительной государственности; кроме того, одна вещь совершенно определенно говорит в пользу Аббаса: он прибегал к жестоким мероприятиям и приговорам не из желания избивать и мучить людей, а единственно из убеждения в политической их необходимости. Те же ужасы, которые совершались его войсками во время войн с турками и узбеками, иногда прямо по приказанию свыше, как нельзя более ясно свидетельствуют о том, что в последние столетия сделалось на Востоке обыденным явлением; самый возмутительный из этих ужасов — избиение пойманных в Багдаде суннитов — было возмездием за ши'итскую резню Селима. Итак, если никому не придет в голову отрицать, что Аббас Великий был истинный азиатский деспот, то сейчас же надо прибавить что он был один из «просвещенных» деспотов, которые обращались с людьми, как с ничего не стоящим материалом, не из пустого произвола, а ради великих целей, и путем жертвы все-таки сравнительно небольшого числа действительно на долгое время обеспечили благо большинства. Он, без сомнения, отличался политическою проницательностью и ясностью суждения, которые обусловливают возможность понимания государственных нужд и средств к их удовлетворению, и таким образом имел право насильственно требовать того, в чем отказывали ему непокорность и мятежное себялюбие правящих классов. Правда, счастье благоприятствовало ему; никогда не улыбалось оно ему в большей степени, как в самом начале его правления, когда ему удалось опасное предприятие: устранить путем убийства того, кто думал сажать царей на престол, начальника Устаджлу Муршида Кули; этим поступком он выказал не столько свою благодарность, сколько понимание характера своей будущей власти. Выказав таким недвусмысленным образом желание стоять на собственных ногах, он тотчас же принялся разумно и энергично противодействовать тому главному злу, которое подтачивало силы Персии. С турками он в 998 г. (1590) заключил пока мир, который оставлял за ними все сделанные ими завоевания; так же против узбеков, которые под предводительством воинственного Абдуллы II опустошили даже священный город Мешхед, он принял только самые необходимые меры для защиты — все это до тех пор, пока необходимое переустройство его войска и государства заставляло его обращать внимание на задачи по внутреннему управлению. Он был всецело занят освобождением царства от тех оков, какие возложили на него турецкие племена и их начальники. Малейшее, даже кажущееся предпочтение, оказанное одному из них, тотчас возбуждало неудовольствие других, и раздоры и побоища, возникавшие при малейшем поводе, никогда не позволяли вполне рассчитывать на войска провинций, которые были ими заняты. Шах был настолько умен, что нашел самое действительное и простое средство, чтобы помочь горю: он объявил, что к уже существующим товариществам кизиль-башей присоединится еще новое, во главе которого будет стоять один шах; примкнуть же к нему позволяется без различия всем членам прежних племен. Это новое товарищество, которое образовало теперь собственно ядро турецкого элемента в стране, было названо Ш а х-С е в е н, «Товарищи шаха»; а так как привилегии этих добровольцев, естественно, соответствовали этому лестному титулу, то понятно, что Красноголовые стекались со всех сторон. Число семейств этого общества «товарищей шаха», как говорят, возросло под конец до ста тысяч; с этих пор оно стало главной опорой сефевидской династии и настолько увеличило власть шаха, что давало возможность обходиться отчасти без остальных племен и увеличить их покорность. Наряду с товарищами шаха появилось еще учреждение другого рода, хотя и преследовавшее те же цели. До сих пор все отряды, которые набирались из всех племен и простирались до 60 тыс. человек, управлялись и содержались своими начальниками, и шах не мог назначить начальником никого, кто не принадлежал к соответствующему племени. Таким образом, военные силы страны находились прежде всего в руках начальников племен, и хотя новое товарищество товарищей шаха изменяло это положение вещей в пользу правительства, все-таки следовало бы еще иным образом создать войска, подчиненные непосредственному управлению шаха. Для этого Аббас уменьшил наполовину количество людей, которое племена выставляли для военной службы; место остальных заступили набранные солдаты, которые получали свое жалованье из государственной казны, а своих офицеров — от шаха. Теперь только он сделался полным господином своей страны; и если опасность, угрожавшая повсюду на Востоке, Да и нередко и в европейских государствах, и заключающаяся в том, что какой-нибудь наместник не находящейся под Рукой у шаха провинции выкажет в своей резиденции стремление к самостоятельности, ни в каком случае не была совсем уничтожена, то все же и до теперешнего времени она не привела к действительному распадению персидского царства, и серьезные последствия дальнейшего существования отдельных племен сказались лишь в многократной смене династий со времен Сефевидов. Уверенный в своем войске, которого способность действовать была еще увеличена введением огнестрельного оружия, Аббас принялся за восстановление престижа своего государства извне. Узбеки были основательно побиты при Херате уже в 1 ООб (1597) г., и их держали в таком страхе, что северо-восточная граница пользовалась такою безопасностью, какой не привыкла видеть уже десятки лет; а против турок шах, которому благоприятствовали внутренние затруднения и падение османского царства при Мухаммеде III и Ахмеде I, открыл в 1012 (1603) г. столь энергичные поступательные действия, что к 1016 г. (1607) он вновь завоевал три области: Азербайджан, Ширван и Грузию. Но ликование народа не знало меры, когда в 1032 г. (1623) достославные успехи великого государя увенчались завоеванием Багдада с его святыми местами, Неджефом и Кербелой; для нас же блеск этого военного подвига значительно затемняется рядом ужасающих жестокостей, совершенных над несчастным населением и достигших своего верха в избиении большинства суннитов в самом Багдаде. Добрые персы и до сих пор менее сентиментальны, чем мы, и во всяком случае это строгое мероприятие не повредило популярности, какой Аббас пользовался у своих подданных тогда, как и позднее, и которая превышала даже популярность его предка, Изма'ила. Его образ, конечно, окруженный и украшенный различного рода легендарными чертами, еще до сих пор живет в памяти персидского народа подобно тому, как среди народов, говорящих на арабском языке, жив Харун ар-Рашид, и число анекдотов и остроумных рассказов, в которых он, часто наряду с своим придворным шутом, играет главную роль, бесконечно велико. В некоторых случаях такая любовь случайна, нередко, как, например, относительно Иоанна Грозного и мамелюкского султана Бейбарса, это скорее выражение боязливого почтения, чем действительного расположения; впрочем, Аббас заслужил право на почетную память в своем народе не только усмирением кизиль-башей и своими военными успехами. Заботы даровитого и умного государя были направлены не только на внешний порядок государственного управления и на восстановление прежних границ, но в равной степени и на оживление и поддержку более глубоко лежащих стремлений к духовному и материальному прогрессу и поднятию культурного состояния местами все-таки столь плодородной почвы Персии, которое со времени первого нашествия монголов во многих местах пало с своей прежней высоты до полного запустения. Постройкой дорог и мостов, базаров и караван-сараев он особенно старался способствовать обмену продуктов между различными провинциями и развитию торговли с другими странами; с этою же целью была проведена, по-видимому, столь жестокая мера, согласно которой во время турецкой войны 1013 г. (1604) армянское население лежащей у Араса Д ж у л ь ф ы заставили выселиться и поселиться около самого Испахана, который между тем был сделан столицей, в то время как жители Эривана, Нахичевани и других мест персидско-турецких пограничных стран были переведены в северную Мидию и Азербайджан. Ближайшею целью этого было опустошить большую часть Армении и затруднить этим нападения турок на персидские владения; но в то же время, особенно для жителей Новой Джульфы, как называли тогда колонию около Исфахана, было сделано все возможное, чтобы ободрить промышленных армян в их занятиях ремеслами и торговлей и тем самым послужить на пользу обедневшей стране. В то время как Аббас старался таким образом увеличить собственные хозяйственные силы народа, он во внешней торговой политике старался, по возможности, держаться вдали от превосходящих их силою европейских элементов, угрожающие успехи которых на почве Индии не укрылись от взгляда дальновидного повелителя. При входе в Персидский залив еще во времена падения Ак-Коюнлу и возникновения могущества Сефевидов, когда еще не могло быть речи о сильной государственной власти в южной Персии, португальцы в913(1507)г. при великом Альфонсе д е Альбукерке первые завладели островом О р м у з о м', уже в течение многих столетий имевшим собственных мелких князей, но платившего дань временным государям Кирмана; позднее англичане, французы и голландцы заложили фактории в Гамруне, лежащем против острова на самом материке. Несмотря на начинавшееся падение португальского могущества, цветущий Ормуз все еще был складочным местом первостепенной важности, и Аббаса это беспокоило, как бельмо на глазу; поэтому он с хитростью опытного дипломата, с какой нелегко было бы тягаться европейцу, воспользовался завистливой конкуренцией англичан и португальцев, чтобы прогнать последних из их владений и разрушить этот богатый и важный для европейской торговли город (1031=1622), Однако, как один прекрасный английский писатель, не ослепленный национальными предрассудками, с справедливою горечью заметил, в этом случае близорукий эгоизм индийской компании только повредил ее собственным интересам: Аббас сумел так ловко ссылаться на условия заключенного договора, что, в конце кондов, и англичанам ничего не оставалось, как смотреть на то, что собственная их фактория в Гамруне, которую им не позволили укрепить, так же постепенно погибала, так как местные судебные места относились к ним недоброжелательно. Однако и Аббас в этом случае написал счет, не спросив хозяина. Персы не имеют никакого понятия о морском деле и обо всем, что с ним связано; шах, который торжественно переименовал Гамрун, долженствовавший по его мнению сделаться средоточием будущей заморской торговли, в Б е н д е р Аббас, «Гавань Аббаса», должен был убедиться, что его подданные совершенно не обладают силами заступить место европейцев. Из всех отраслей человеческой деятельности торговля всего чувствительнее ко всякому вмештельсгву власти, вне ее стоящей, и не даром еще в наше время все купечество охватывает смертельный страх, когда какое-нибудь доброжелательное правительство хочет помочь ему иначе, чем путем создания новых путей сообщения, или же старается изменить условия его существования из любви к какому-нибудь прекрасному идеалу. Однако, несмотря на эту неудачу, деятельность Аббаса Великого на пользу народного хозяйства все-таки принесла его народу много добра; еще до сих пор существуют некоторые из построенных им мостов и караван-сараев и способствуют тому, чтобы жалкие пути сношения теперешней Персии не заглохли окончательно. Конечно, восточный государь, отличавшийся таким могуществом, не мог ограничиться только такими общественными постройками: большая мечеть, зимний дворец «сорока колонн» (Чихель-Сутун), большой «четвертной сад» (Чихар-Баг, т. е. парк с летним дворцом и т. д.) и множество других зданий, которыми он украсил свою резиденцию Исфахан, хотя отчасти уже разрушились, и до сих пор еще свидетельствуют об эстетическом вкусе великого шаха и любви его к роскоши.



[1] Это время очень сомнительно. Рассчитали, что год смерти этого человека приходится на 735 г. (1334—5), но это плохо согласуется с известием о столкновении его сына с Тимуром, которое, самое раннее, могло бы произойти в 788 (1386) г. Правда, сообщенный об этом в тексте рассказ, быть может, только выдуман, чтобы ярче оттенить значение этого святого и в то же время объяснить любовь турецких племен к его потомкам. Во всяком случае, два поколения в восьмом веке и пять в девятом представляют достаточную хронологическую путаницу.

 

[2] Это прозвище попадается в позднейшее время довольно часто (приблизительно со времени крестовых походов).

 

[3] Т. е. согласно общепринятому способу выражения, из Малой Азии. Соответственно этому, 804 г. (1401) — первый возможный срок для приведенного события. Если же допустить возможность, что Р у м обозначает здесь вообще «запад», то тут дело могло идти и о туркменах, захваченных в плен во время прежних армянских походов.

 

[4] Хайдер — арабское слово, означающее: «хев»; как известно, и теперь лев изображается на персидском гербе, а «хайдери» — «львиный» во времена господства его потомков довольно часто употребляется прямо вместо «королевский, персидский».

 

[5] Внешнее звуковое сходство этих имен часто подавало повод смешивать их или считать за одно и то же. Но арабско-персидская форма для Сефевидов, с е ф е в и, т. е. человек, принадлежащий к этому роду и происходящий от человека этого имени, не имеет ничего общего с известным суфий (мистик, дервиш), или Софи, часто встречающимся в рукописях Запада.

 

[6] Ремесленники и торговцы еще и теперь в Туркестане персидского происхождения, так называемые таджики.

 

[7] Или, по другому выговору, Чалдиран.к востоку от озера Урмии по направлению кТебризу.

 

[8] Но не Т е б р и з; правда, во время всех трех войн османы заходили и Дальше Тебриза, но, в конце концов, за ними остались только земли плоть до нынешней персидско-турецкой границы. К тому же столицею Сефевидов был уже более не Тебриз, а более защищенный от нападения врагов Казвин.

 

[9] «Слуга Бога».

 


Вернуться к другим статьям

 
 

Рейтинг@Mail.ru