Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

СУЛТАН МАХМУД ИЗ ГАЗНЫ

Продолжение


Как давно уже человечество льстит себе надеждой, — до сих пор тщетной, — что наконец-таки настанет время, ког¬да счастье пойдет рука об руку с благородством и правдой, но еще дольше того ищет оно славу, — мыльный пузырь, — не только вплоть до жерла пушек

Хотя Махмуд, занятый продолжением своих индийских завоеваний, не имел собственно желания расширить власть свою дальше на запад, но принципиально он бы не отказался от этого, если б оно могло быть достигнуто без большого труда или показалось бы необходимым для обеспечения остальных его владений. Буидская династия Фах-ра-ад-даулы после смерти своего основателя, вследствие войн и земельного дележа, ослабевала все более и более. В Рейс управляла страной после смерти Фахра (387=997) вместо совсем непригодного для этого дела сына его, Медж-ад-даулы («Слава государства»), мать последнего, известная под именем ас-Сейида, «Госпожа», умная и энергичная женщина, которая сумела внушить почтение даже не очень-то чувствительному Махмуду поразительно дельным ответом на несколько неприличное с его стороны посольство к ней. Она умерла в 419 (1028) г. Медж не пользовался уважением войска, и разгоралось восстание, для усмирения которого трусливый повелитель был настолько наивен, что призвал Махмуда. Последний сделал вид, будто готов оказать просимое у него одолжение; но когда в 420 (1029) он явился в Рей, то призвал к себе слабоумного Буида и грозно спросил его: «Читал ты Шахнамэ и хронику Табария?»[6] — «Да». — «Не очень-то на то похоже! Ты играл когда-нибудь в шахматы?» — «Играл». — «Случалось тебе встречать на шахматном поле на одной стороне одновременно двух королей?» — «Нет». — «Как же могла прийти тебе нелепая мысль в голову отдать себя в руки того, кто сильнее тебя?» — Сказал, и велел отправить «Славу государства» в Хорасан, а крохотные его владения, главными из которых были Рей и Казвин, присвоил себе без всякой дальнейшей церемонии; так же Хамадан и Исфахан, до тех пор собственность Буида Ала-ад-даулы ибн Какуи, были тоже теперь заняты Махмудом; но больше труда пришлось ему потратить на взятие Седжестана, который вследствие мятежного и упрямого населения его не мог быть терпим в виде самостоятельного государства у границы владений султана. Самостоятельным стал Седжестан со времени начала упадка власти Саманидов, при их наместнике X а л а ф  ибн Ахмеде[7], и сумел, благодаря разным столкновениям, вызвать к себе уважение у соседних Буидов Кирмана, по отношению же к Газневидам держался до тех пор независимо. Потребовалось несколько походов в 390—392 (1000— 1002), пока наконец справились сначала с Халафом, затем с его недовольными новою властью подданными. Более богатыми последствиями оказались предпринятые затем походы для подчинения племен Гора и Пушту. Долины Газны, Кабула и Ламгана, так же как и проход через Сулейманову горную цепь на юго-восток, служившие с самого возникновения исторических времен воротами в Индию, осаждались этими дикими и воинственными горными народцами, и последние становились уже чересчур неприятны своими хищническими набегами и нападениями на военные отряды, проходившие здесь. Таким образом, в 401 (1010— 11) г. оказалось необходимым покорить область Гура. Недоступная эта страна, вся усеянная скалами и пропастями, при умелой защите и сопротивлении была почти непреодолима и остановила победоносное движение войска, предводительствуемого Алтунташем и Арсланом; самому Махмуду пришлось поспешить к ним на помощь с подкреплениями. Но и ему удалось одержать решительную победу только благодаря одной любимой его военной хитрости — мнимого обращения в бегство, которым он увлек алчных до добычи врагов к беспорядочному преследованию и тогда обрушился на них. Столица Гура была взята штурмом. Царь этой области, ибн Сури[8], «потерял земное и вечное блаженство», кончив жизнь самоубийством, — он принял яд, — а население было вынуждено платить дань султану и принять ислам. Махмуд повел такую же борьбу против властителя Кусдара, сохранившего до тех пор независимое положение в теперешнем Белуджистане. А когда в 409 (1019) г. на возвратном пути Махмуда из Индии хищные афганцы снова напали на войско султана, они были чувствительно наказаны им. Все названные народцы доставляли с той поры в усиленных размерах — случалось это временами ведь и раньше — отборных солдат для дальнейших походов Газневида и таким образом подготовились к самостоятельному вмешательству в судьбы Востока. Но все эти предприятия, как я уже заметил, играли у Махмуда второстепенную роль, а главной его целью было приобретение Индии для ислама. Вторжения арабско-персидских войск при Омейядах и Аббасидах, главным образом успешные лишь на западе Индуса, не могли достигнуть продолжительного присоединения этой области к халифату. Пришлые в Индии мухаммедане были, по отношению к индусам, слишком незначительны числом и постепенно должны были быть поглощены ими, особенно с тех пор, как области эти, со времени возрастающего упадка могущества халифов, окончательно стряхнули с себя влияние багдадского правительства. В тех немногих городах, где мухаммедане составляли правящую касту, они либо переходили к индийскому язычеству, как например в Мансуре — старинной тверди мухаммеданства в Индии, — или же они приспособлялись в высшей степени к среде, окружающей их, как например в Мультане, царь которого, современник Махмуда, хотя и носил арабское имя Абул-Футух, но считался страшнейшим еретиком[9]. Таким образом, на отдельные области, на которые распалась тогда северо-западная Индия от Гуджерата до Кашмира, — следует смотреть, как на области вполне отчужденные от ислама. Пятнадцать, а по более поздним историкам даже 17 походов потребовалось вести Махмуду, чтобы вернуть эти области к истинной вере и завоевать их исламу, а кстати, и своему государству. Перечислю кратко наиболее важные из упомянутых походов. В 391—2 (1001) султан разбил короля Дшейпала Пишаверского, — с которым уже отец его, Себуктегин, вел борьбу, — и вскоре затем овладел северо-западным Пенджабом. В 396 (1006) пал Мультан, т. е. весь южный Пенджаб, в 405 (1014) уже был завоеван Танесер[10]. Значит, Махмуд добрался уже почти до берегов Джумны. В 409 (1018) Газневид сделал опустошительный хищнический набег на царство Канодж (на Джумне и Ганге), разграбил и опустошил большие города Матуру на Джумне и Канодж на Ганге (на запад от Лукнова) и еще множество различных городов и вернулся с несметной добычей в Газну. Судя по большинству сообщений, он будто бы после того в 414 (1023 г.) проник еще дальше через Гвалиор и Калинджар (на юг от Джумны, вблизи Аллахабада). Но во всяком случае вполне достоверен поход его 416—17 (зима 1025—6) в Сомнат, на полуострове Гуджерат[11], где следовало разрушить отвратительный, высокочтимый индусами истукан, неприкосновенное существование которого грозило уничтожить впечатление всех мусульманских побед в Индии. Отважный поход удался; многие, лежащие на пути до Сомната, города и он сам были взяты приступом; истукан весь сожжен, за исключением одного его куска, из которого позднее выбита ступень для входа в главную мечеть в Газне; город разграблен и большая часть населения убита.

За все это он искал вознаграждения в искусстве.

Неутомимо нанизывал он строчку за строчкой, пока наконец в 401 г. (1001 г.) не окончил великого своего поэтического произведения, про которое затем 70-летний старик был совершенно вправе изречь следующие гордые строки:

От лучей палящих солнца и дождя

Блекнут своды храмов и дворцы царей,

Но могучий строй, который я возвел,

Не боится бурь и гнева ураганов.

Эпопея заключала в себе 60 тыс. двойных стихов, и поэт, если б султан сдержал данное обещание, должен был получить 60 тыс. золотых динариев. Но султан унизился до того, что стал толковать свое обещание вкривь и вкось и, послушавшись нашептываний завистливого своего визиря, послал Фирдоуси 60 тысяч серебряных монет.

Поэт был как раз в купальне в то время, когда под присмотром придворного служителя притащили ему мешки с деньгами. Развязав первый мешок и увидев там серебро, Фирдоуси, возмутившись нарушением царского слова, гордо приподнялся и раздарил в равных частях всю сумму трем лицам: придворному служителю, банщику и продавцу пива, у которого он только что брал стакан этого питья. Когда султан Махмуд узнал обо всем этом, гнев его не знал границ, так что он сначала хотел велеть бросить дерзкого на растоптание под ноги стонам. Но потом помиловал с тем, чтобы он немедленно отправился в изгнание. Фирдоуси покорился и оставил в руках знакомого ему дворцового раба запечатанный пакет для передачи султану не раньше, как по прошествии двадцати дней. Поэтическое послание, находившееся в пакете, оставленном Фирдоуси, существует еще и теперь: это сатира на властителя, нарушившего свое слово, — высокохудожественное произведение, полное силы и благородного негодования Кто прочтет эти стихи — поймет беспредельное бешенство султана, который на вершине могущества вынужден был выслушать, как его обзывают скрягой и, хуже того, напоминают ему, что выказанный им образ мыслей как раз под стать сыну раба, а Себуктегин ведь был им. За это Махмуд преследовал теперь повсюду в течение многих лет с непримиримой ненавистью поэта, к которому он когда-то так благоволил. Когда же, наконец, Фирдоуси нашел пристанище в Багдаде, у халифа Кадира (т. II), Махмуд того потребовал его выдачи. Как ни плохо жилось Кадиру под властью Буидов и как сильно ни нуждался он в благорасположении могучего повелителя Востока, все же он был настолько благороден, что отказался от выдачи старца-поэта, хотя и был вынужден посоветовать Фирдоуси лучше опять взяться за посох странника. Другой добрый человек, Ахмед ибн Мухаммед, властитель местечка Хан-Леджан, расположенного вблизи Исфахана, осмелился дать после того убежище поэту. Быть может, благодаря его усилиям гнев Махмуда улегся настолько, что Фирдоуси было, по крайней мере, дозволено вернуться хоть умереть на родину; 80-ти лет от роду он в 411=1020 году испустил последнее свое дыхание в Тусе (Мешхед), где и теперь еще[22] показывают его могилу, представляющую собой, по описанию одного из новейших путешественников, украшенный лакированными кирпичами, такой маленький, что в первую минуту кажется, будто он составляет часть какого-нибудь частного домика». Этот Мешхед — замечательное место: там мирно покоятся друг возле друга: Аббасид Харун, Алид Рида, иранский «купол поэт Фирдоуси и правоверно-мусульманский философ Газзалий, великий визирь Назам аль-Мульк, которому страна обязана последними своими счастливыми днями, и астроном Насир-ал-дин, любимец монгола Хулагу, который разорил навсегда эту страну. Вытекающую отсюда мораль смотри у шекспировского Гамлета. Передают, будто в тот самый момент, когда похоронное шествие со смертными останками Фирдоуси двигалось по направлению к вратам Туса, явились как раз посланники образумившегося, наконец, султана, который и сам находился уже на краю могилы. Эти посланники имели передать поэту почетное платье и 60 тысяч золотых динариев.

Дочь покойного унаследовала возвышенный образ мыслей своего отца: она пожертвовала все деньги в пользу города для возведения общественного здания с благотворительною целью. Судьба распорядилась мудро в том, что сам поэт не дожил до этого удовлетворения его со стороны султана; куда более высокая награда была присуждена ему гораздо раньше — бессмертный венец поэтической славы. В задачу мою не входит характеристика эпоса Фирдоуси, и потому я ограничусь лишь сообщением, что он представляет собой наиболее благородное и возвышенное воплощение национального духа, лишь тогда достижимое, когда предания великого народа облечены в образы таким поэтом, гений которого подкреплен истинной мудростью и серьезным направлением мысли.

Фирдоуси выше всего персидского народа на целую голову, вот почему соотечественникам его гораздо ближе и понятнее менее возвышенные поэты Сзади и Хафиз; хотя мягкое мировоззрение Саади и теплая жизнерадостность Хафиза и нам доставляют величайшее удовольствие, все же в одном только Фирдоуси усматриваем мы плоть нашей плоти, один он проникнут духом, веющим от Гомера, Наля и Нибелунгов. Конечно, этого бедный султан Махмуд не мог предугадать, да если б и мог, то он от этого все равно ничего бы не выиграл. Предназначенная ему роль ограничивалась тем, что он лишь собрал вокруг себя и украсил свои двор прославившими его умственными силами, вызванными к жизни веком Саманидов. И остальные поэты, перечисленные нами раньше, более или менее добровольные товарищи Фирдоуси при дворе Махмуда, в свою очередь оставили немало изящных стихотворений, так же и наука стояла в ту эпоху на высоком уровне. Один из известнейших выдающихся ученых — аль-Бируний, который при завоевании Хорезма был взят Махмудом в Газну, особенно прославился сочинением на арабском языке о хронологии древних народов, основанной на удачных астрономических и исторических исследованиях, сочинение, имеющее и в настоящее время еще цену. Бируний был в душе настоящий перс, и, по-видимому, ему доставило мало удовольствия то обстоятельство, что он был вынужден променять свое пребывание на родине на пребывание при далеком султанском дворе, но он воспользовался представившимся ему случаем, чтобы первым из муслимов лично познакомиться с Индией и ее историей. Все это он изложил в своей «Истории Индии», ценность которой еще более увеличивается полным отсутствием исторической литературы у самих индусов. Из того же Хорезма был вывезен Махмудоск аль-Хасан ибн Зувар, знаменитый врач, искусством которого Махмуд пользовался и лично для себя. Хасан был очень большой оригинал, который, отправляясь лечить бедняков, одевался донельзя просто; ко двору же он являлся не иначе, как в пышном и великолепном облачении. Следует упомянуть еще об одной выдающейся личности, которая одновременно с двумя только что названными учеными жила и действовала в Хорасане, об Абу Алий аль-Хусейне, известном под именем ибн Сины, превратившемся на Западе в Авиценну, из числа восточных ученых это тот, который, рядом с испанцем Аверроэсом, был наиболее известен христианским нациям средних веков и имел на них наиболее сильное влияние, но, к сожалению, вместе с тем причинил им наибольшее зло. Авиценна изображает собою классическое воплощение персидского характера в истинной смеси его достоинств и слабостей. Полный остроумия и ума, даровитый и жизнерадостный, ловкий и любезный, находчивый в трудные минуты, никогда не терявший мужества в скверных положениях, ему все же в умственном отношении недоставало глубины, свойственной гениям, а в жизни — той великой черты, из которой составляется характер. Дарования его были удивительно разнообразны: одновременно врач, государственный деятель, ученый, царедворец, он написал бесчисленное количество книг медицинских, математических, трактующих об этике, физике, риторике, алхимии, музыке и к тому же сочинял стихи, и все это по желанию на арабском или персидском языке и по большей части без всяких пособий, прямо из головы, в которой он с самой ранней юности, с помощью способности быстрого усвоения и невероятно сильной памяти, накопил с энциклопедической полнотой все знание своего времени. Мне кажется невероятным — и оно действительно и не доказано, — чтобы в бесконечном количестве его произведений могла быть отыскана хотя бы одна новая, оригинальная мысль[23]. Заслуга Авиценны состоит исключительно лишь в том, что он систематично, ясно и понятно скомпилировал научные приобретения своих арабских и персидских предшественников, особенно в области медицины. Сделать это хорошо и общедоступно тоже немалая заслуга, но, как всегда бывает в подобных случаях, следствием, с одной стороны, явилось то, что в ущерб его предшественникам труды ловкого компилятора прославились не по заслугам, а затем, что еще хуже, он помешал новому, истинному успеху самостоятельного исследования. Грустные времена, наставшие для Востока после смерти Махмуда, уже сами по себе чересчур благоприятствовали остановке начавшегося научного развития и приучили врачей к научной беззаботности. А раз под руками очутилось такое полное и легко понятное руководство, каким явился большой «Канон»[24] Авиценны, искушение было уж чересчур значительно положить это руководство, раз навсегда, в основу преподавания и потом постепенно приучиться смотреть на него вообще, как на высший научный авторитет. Автор «Канона», Авиценна, конечно, так же мало в данном случае виноват, как, напр., Галлен, в качестве исследователя стоящий бесконечно выше его, виноват в совершенно аналогичной случайности, благодаря которой его патологическая система в продолжение более тысячелетия лежала в основе медицинского искусства. Даже теперь нельзя еще вполне исчислить все те бедствия, которые вызваны обоими указанными случаями вследствие того, что они помешали всяким дальнейшим исследованиям. Мы вовсе не утверждаем, чтобы разумные врачи не сумели, в путах подобной системы, принести больше пользы, чем вреда, но насколько значительнее толпа темных невежд, которые слепы и глухи по отношению к указаниям и симптомам самой природы, тупо придерживались буквы своего «Канона» и хуже чумы хозяйничали с своей адской кухней среди страждущего человечества, — это мы узнаем не только из одного гетевского Фауста, а из жизни.

Значение книги Авиценны возросло до того, что она не только в средних веках была распространена в латинском переводе в бесчисленном количестве экземпляров, считаясь высшим авторитетом, но и по сегодняшний день бедные персы обязаны давать себя лечить по ней[25]; и даже в Египте оригинальный текст лишь несколько лет тому назад вновь издан. Впрочем, невольный виновник стольких бедствий был одновременно с тем замечательно интересная личность. Совершенная противоположность глубоко вдумчивому и серьезному Фирдоуси и мужественному Бирунию, подвижной и гибкий, способный так же увлекаться работой, как и удовольствиями, полный стремления к наслаждению, Авиценна был как будто нарочно создан для того, чтобы играть роль при дворе. Однако ему никогда и в голову не пришло явиться в Газну. Очень сомнительно, чтобы более позднее предание, по которому султан Махмуд будто бы пытался уловить в свой рассадник поэтов и ученых, украшавших его двор, так же и Авиценну, имело бы какую-нибудь фактическую подкладку. Достоверно лишь то, что Авиценна старательно избегал Махмуда в течение всей своей жизни.

Из любви ли к независимости или из осторожности, но роль собачки в клетке льва была ему антипатична, ему, который вовсе не желал скрывать своей склонности к вину и вольнодумству. Он предпочитал пребывание у менее опасных лисиц и шакалов мелких персидских государств.

Сын незначительного чиновника, он родился в 370 г. (980), в Эфшенэ, небольшом местечке вблизи Бухары[26]. Выказав очень рано величайшие способности, он получил уже юношей доступ ко двору Нуха III, у которого, в виде награды за врачебные советы, выпросил себе позволение пользоваться личной его библиотекой. После смерти эмира он занял высокий административный пост, но вскоре затем покинул Бухару, быть может, предугадав тонким чутьем ее близкое падение, и отправился в Хорезм, оттуда в Джурджан, где рассчитывал найти благосклонный прием у Зиярита Кабуса, тоже известного покровителя наук. Но Кабус только что лишился и престола, и жизни, и Авиценна направился дальше в Рей, к княгине Сейиде, а позднее поехал в Хамадан к Буиду, Шемс-ад-дауле, который сделал его своим визирем. Когда он занимал этот пост, у него произошли несогласия и ссоры, и после смерти Шемса сын последнего, Тадж аль-Мульк, даже засадил Авиценну в конце концов в крепость. Впрочем, и это несчастие не испортило его веселого расположения духа; в стихотворении, написанном в тюрьме, он шутит в таком тоне: «Как видишь, милый друг, сижу я крепко тут; но, как отсюда выберусь, вопрос сомнительный и даже очень». Однако по прошествии нескольких месяцев его освободили из тюрьмы, и он отправился в Исфахан к Ала-ад-дауле, который принял прославленного врача и ученого с открытыми объятиями. Неутомимый по природе, Авиценна, хотя и необычайно могучий и крепкий духом и телом, сумел все-таки преждевременно извести себя. Днем административные занятия и придворная служба, потом какое-нибудь ученое общество, вечером — дружеская беседа с учениками и приятелями с целью серьезных занятий и преподавания, а зачастую — препровождение времени в обществе увлекавших его более, чем бы следовало, трех вещей: вина, женщин и пения, ночью же — писание ученых трактатов и книг, так что утренняя заря нередко заставала его с тростником в руках и стаканом вина на столе, — вот тот образ жизни, долго выдержать который даже и Авиценна не был в состоянии. Наконец он заболел, но не хотел быть больным, и, благодаря той невероятной жизненной силе, которой он обладал, ему удалось, возбуждая себя приемами сильных лекарств, продолжать свой прежний образ жизни. Конечно, в один прекрасный день всему наступил конец; когда он это заметил, он уже не пытался более чем-либо помочь себе, а спокойно объявил окружающим: «Пружина, двигавшая мою жизненную силу, стерлась», — и умер в 428 (1037) г. всего 58 лет от роду в Хамадане, которым Ала-ад-даула только что снова овладел. Здесь и по настоящее время еще показывают его могилу. Не без намерения хотел я книгу, в которой предстояло изобразить самостоятельное развитие Персии, закончить такой подробной характеристикой величайшего поэта и самого знаменитого ученого этой страны. Что для арабов означают их древние герои пустыни, — пророк и первые халифы до Валида, а для турок султаны — завоеватели и опустошители полмира, то же означают для персов их ученые и поэты: они — наиболее полное и совершенное выражение национального духа и жизни. Но в том-то и дело, что как раз то время не было благоприятным для ученых и поэтов: тростник, которым Фирдоуси написал свой «Шахнамэ», а Авиценна — «Канон», именно теперь должен был уступить место могучему противнику — турецкой сабле.

 



[6] То есть персидскую и арабскую историю.

[7] Он выдавал себя за потомка Саффаридов. Трудно решить теперь, конечно, было ли основательно его утверждение, которое, во всяком случае, должно было обеспечить ему более значительное влияние в Седжестане.

 

[8] «Сын Сури» означает тут потомка королевского рода Сури.

 

[9] Современный высокоавторитетный писатель, лично бывший в Индии, аль-Бируний, сообщает, что Абул-Футух и его люди были кар-матами (т. II). Что карматские и измаилитские посланцы далеко проникли на Восток в IV и V стол. (10, 11), всем известно; и если припомнить, что измаилитское учение о равной цене и значении всех религий весьма удобно для людей, которые должны жить среди языческого населения, то сведения Бируния едва ли могли бы подлежать другому истолкованию кроме того, которое дано нами в тексте. Но дальнейшие сообщения того же писателя сбивают меня с толку тем, что, судя по ним, карматы, овладев Мультаном, «разбили языческие истуканы». Все это довольно запутано, и прежде всего мне совсем неясно, кто же в таком случае были эти «карматы»? Мы нигде не слышим, чтобы набеги карматов Бахрейна на материке распространились бы на восток за Хузистан, а морская экспедиция, например из Омана в Индию, которая должна была бы подняться вверх по всему Индусу вплоть до Мультана, еще более невероятна. Впрочем, и позднее в Индии бывало довольно значительное число измаилитов; даже и в настоящее время секта эта, хотя теперь в форме совершенно безвредной, встречается в различных местностях, особенно вблизи Бомбея.

 

[10] По-индийски Танесвара, около 25 миль на север от Дели.

 

[11] Сомнат (точнее Сома-Ната — месяц господин) прежде всего одно из имен Махадевы; истукан, которого арабы так называют, был фаллической эмблемой, так называемый Лингам этого языческого божества. Поэтому и город назывался у мусульман просто Сомнат (вместо Паттана Соманата — «город Соманаты», как теперь произносится это индийское имя).

 

[12] Отмечают, как нечто совсем необычайное, то, что во время правления султана Али ад-Даулы (492—508=1094—1115) мусульманское войско снова проникло до Ганга.

 

[13] См. Рюкерт. «Восточные легенды и сказания», Штутгардт, 1837, II-186.

 

[14] Отец и брат Авиценны были измаилиты и приверженцы Фатимидского халифата: ибн Аби Усейбия (т. II).

 

[15] У Ибн аль-Асира IX, 262 — сказано «батинитские», что вообще равнозначаще с «измаилитскими». Но «товарищами» при дворе даже Буидов никоим образом не могли быть настоящие измаилиты. Нужно предположить, что слово это стоит в указанном месте в первоначальном смысле, означая аллегорический метод толкования Корана.

 

[16] Смотр. Шака, «Легенды Фирдоуси». Берлин. 1869 и здесь 1,81, примеч. Пусть позволят нам так же напомнить стихотворение Гейне «Фирдоуси», производящее при всей своей странности такое сильное впечатление.

 

[17] Прозвание это объясняется па разные лады: одни передают, будто бы султан Махмуд сказал ему однажды: «Ты обратил двор мой в рай „Фирдус"». По другим же передачам поэта прозвали так потому, что, сочиняя стихи, он имел обыкновение прогуливаться в парке благоволящего к нему наместника Туса. Оба объяснения производят несколько искусственное впечатление. Фирдауси точное и более старинное произношение имени, но между тем у нас вошло в общее употребление произносить Фирдоуси.

 

[18] Его называют Исхак или Ахмед.

 

[19]  Обыкновенно произносится менее точно: Ансари.

 

[20] Форма эпоса, употребляемая персами, состоит из сгихов одинакового размера, из которых всегда два следующие друг за другом рифмуют между собой.

[21] Прекрасное стихотворение, вызванное у него этим несчастием (оно переведено Шаком, стр. 25), заключает в себе известные строки: «Один лишь этот раз меня он огорчил. Один лишь этот раз мне зло он причинил». Замечательное совпадение с надписью над могилами римских женщин, которой так же и Шамиссо столь трогательно воспользовался в известном своем стихотворении.

[22] По крайней мере так было еще в начале нашего XIX столетия; см. путешествие Фразера в Хорасан, 2-й том (Новая библиотека замен, путешествий 1Л), стр. 258; Шак, стр. 27. О современном положении могилы Фирдоуси (в 1890 г.) см. статью В. Жуковского в Записках восточн. отдел. Императ. археолог, общества, т. VI, 1892 г., стр. 308, с приложением снимка с фотографии.

 

[23] Большая часть этих сочинений не напечатана; не могу сказать, конечно, чтобы я прочел и все напечатанные, но то, что из них мне более или менее подробно известно, дает право держаться только что высказанного мною мнения.

 

[24] Заглавие книги аль-Канун-фи-т-тыбб=Свод законов врачебного искусства. «Канун», перешедшее на арабский язык ха«оу, означает прежде всего путеводную нить, затем основное правило, образец и т. д.

 

[25] Поллак, Персия, Лейпциг. 1865, II, 193.

[26] Автобиография Авиценны, которую его любимый ученик аль-Джузсджаний довел до его смерти и которая сохранилась в сочинениях Ибн Абу Усейбии (т. II), представляет такую характерную, в общем смысле, картину того времени, особенно жизни в маленьких персидских владениях, что мне весьма досадно, что рамки моего труда не дозволяют привести эту автобиографию целиком. Быть может, мне это Удастся где-нибудь в другом месте.

 

Hosted by uCoz

Вернуться к другим статьям

 
 

Рейтинг@Mail.ru
Hosted by uCoz