Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

СУЛТАН МАХМУД ИЗ ГАЗНЫ


Как давно уже человечество льстит себе надеждой, — до сих пор тщетной, — что наконец-таки настанет время, когда счастье пойдет рука об руку с благородством и правдой, но еще дольше того ищет оно славу, — мыльный пузырь, — не только вплоть до жерла пушек, а в самом этом жерле. Но тело везде идет против духа, и совсем напрасно бороться с этим фактом. Конечно, каждый, кто хотел бы быть идеалистом (а кто может считать себя действительно таковым?), волен в виде утешения думать, что духовные подвиги живут дольше всего остального в этом мире. Мы относимся к Спарте с почтительным уважением и не можем забыть ее трехсот героев, но при слове Афины становится теплее на душе, и это, полагаю я, так и останется всегда, если б даже, как на то есть признаки, вскоре и перестали учить греческому языку в немецких гимназиях. Быть может, недалеко и то время, когда значение многих суетных больших городов померкнет перед спокойным светом, исходящим из нескольких небольших местечек Тюрингии. Но двойственность не уничтожается этим, и в том виде, в каком до сих пор люди устраивали себе мир (нимало не утверждаю, чтобы устройство это было подходящим), — при самом добром желании нельзя отрицать тот вывод опыта, что, как общее правило, повышение духовной деятельности редко совместимо с энергичным преследованием политических целей. Когда афиняне больше всего интересовались Софоклом и Аристофаном, они делали в политической жизни один за другим промахи, и когда новая немецкая империя была основана и укрепилась, ее граждане, откровенно говоря, обретали непосредственное умственное наслаждение в одних только произведениях г-жи Вильгельмины Бухгольц[1]. Мы говорим это вовсе не для упрека (по крайней мере, не по адресу афинян); таково было до сих пор положение дел, быть может, оно и всегда останется таковым. Но история не может проявить более горькой иронии, чем когда она губит род умных и деятельных людей, служивших идеальным стремлениям, и губит для того, чтобы нежданно-негаданно их место занял какой-нибудь баловень слепого счастья, выскочка, завоевавший себе силой оружия их владения и в то же время ненасытно прихвативший себе также и их духовные богатства. Таким выскочкой был тот, который выхватил из рук у Саманидов вместе с их государством и лучший перл этого государства, величайшего поэта Востока, Фирдоуси, и в глазах мира, — по крайней мере большинства людей, — считался полноправным собственником всего этого: сын турка Себуктегина, султан Махмуд из Газны.

Но я спешу добавить, что замечательный этот человек, почти полстолетия правивший судьбами восточного ислама, несомненно отличался выдающимся умом. Он был военный герой, как редко кто в мире, и вполне заслуживал счастье, которое никогда почти не покидало его знамени, не только вследствие отважной храбрости и неутомимой деятельности, но также и вследствие столь же последовательной, направленной к одной известной цели, сколько тонкой и лукавой политики, благодаря которой он всегда умел подойти с видом дружелюбной предупредительности к намеченной им жертве своего властолюбия, пока не наступал момент обеспечить себе добычу — путем ли мирных переговоров или же быстрым ударом меча, всегда бывшего у него наготове. Таков был по крайней мере образ действия его по отношению к государствам или государям, исповедующим ислам; с не мухаммеданами же он вообще не много церемонился, а именно над ними одержал он наиболее блистательные свои победы. В первую минуту сказанное нами могло бы показаться странным ввиду состояния того полного разложения, в котором в конце IV века находился мусульманский Восток, и того раздробления как персидских, так и арабских составных частей государства халифов, продолжавших тогда существовать по одному имени. Но Махмуд одновременно и заканчивает тот период, который занимает нас в данный момент, потому что наносит смертельный удар национальному государственному строю в персидских землях и вместе с тем открывает собою также другую эпоху: ту, когда в западной Азии появляются новые народности. Как когда-то история этих местностей была установлена на целые три века вторжением арабов с юго-запада, так, благодаря Махмуду и через него, подготовляется теперь обратное переселение народов с северо-востока, переселение, при котором сперва туркам и затем монголам предстояло наводнить все области от Гин-Дукуша до Средиземного моря.

Этому переселению подчинено также вмешательство в судьбы восточных провинций маленького, но воинственного народа афганцев, вследствие чего впервые были приобретены для ислама более значительные индийские области и здесь подготовилось столь же богатое последствиями, как и самостоятельное развитие.

Далеко не в первый раз турки играют роль в истории мусульманских народов: их губительное, в качестве преторианцев, влияние на упадок халифата нам даже слишком хорошо известно. Мы припомним, что прежние эмиры выступали не раз, в качестве самостоятельных князей отделившихся от халифата провинций, особенно, например, в Египте (т. II): но до сих пор речь шла лишь об определенном, хотя и довольно значительном числе лиц, которые в виде ли рабов, или же по найму, вступали на службу исламских повелителей; в следующие времена это уже скорее целые племена, даже нации, переброшенные сюда вследствие давления начинающихся народных переселений во внутренней Азии, племена, требующие себе земель, отказать им в которых слабеющее могущество персов и арабов уже не в силах. Я говорил еще раньше, что султан Махмуд стоит в средоточии этих двух периодов: он сам был одним из тех турецких эмиров, которых в то время было множество почти во всех владениях ислама, — эмиров, находившихся здесь на службе по найму или же возвысившихся до положения военачальников отдельных частей войска, и сам же он под конец своего царствования был вынужден противопоставить, правда, недолго продержавшийся оплот против первых волн начавшегося переселения народов, хотя, с другой стороны, принимая в свои войска турецкие и афганские племена, он же и указал путь завоевательным наклонностям этих народов как на западе, так и на востоке. Вот почему, собственно, сомнительно, куда, к какому периоду следует причислить его лично и недолго продержавшуюся его династию. Участие, невольно внушаемое нам несчастной судьбой персидского народа, который изображал собой наиболее значительную интеллектуальную силу Востока, оправдает меня, если я историю Махмуда прежде всего рассмотрю с точки зрения упомянутого заключительного периода персидской истории. Мы оставили отца Махмуда, Себуктегина, повелителем Газны и ее окрестностей. Все это он фактически крепко держал в руках, с 366 по 377 г., находясь во главе турецкой конницы, которая, впрочем, за этот промежуток времени очень усилилась представителями воинственных племен Гура и Пушту, а также соседнего Седжестана. По имени этой колыбели их могущества — города Газны — новую династию принято называть Газневидами. Себуктегин простер отсюда власть свою и на Бост, на юго-западе, и делал победоносные набеги в Ламгане[2] на сев.-вост., не переставая при этом прикрываться именем Саманидов, имена которых он продолжал чеканить на денежных знаках и поминать в мечетях. Но кроме этой чистообрядовой стороны он нимало не заботился о сюзерене в Бухаре. Подобно своим предшественникам, и Нух II был человек образованный, доступный для всех духовных интересов, непохожий, однако, на предков тем, что часто пренебрегал государственными делами, и особенно тем, что потерял действительную власть над подчиненными ему эмирами. Под конец его царствование представляет в себе явные признаки глубоко проникшего разложения. Наместники, правившие его именем в Хорасане и в соседних областях, стремились при всяком удобном случае сделаться самостоятельными; если же им это не удавалось, то причиной тому было только то обстоятельство, что и они зависели от своих вице-эмиров, правивших отдельными округами или городами и, смотря по капризу, державших сторону либо двора в Бухаре, либо какого-нибудь мятежника. Все эти лица интриговали друг против друга и поддерживали отношения с двором в Бухаре, так же как и с Буидами в Рее. Всякий мало-мальски значительный эмир был окружен толпой личных приверженцев, с которыми он при благоприятных обстоятельствах нападал на конкурента и завоевывал таким образом земли, — при неудачи же бежал к Буидам или же к властителям Ирака, Седжестана или Хорезма, пока, в конце концов, все до того уже перепуталось и переплелось, что здесь и разобраться не было возможности. Везде было трудно ладить с войсками, особенно же когда денег оказывалось мало; среди солдат было много турок и дейлемитов; так же и хорасанцы были непостоянны и капризны. Рядом с регулярными войсками и в то время, как и теперь еще в Персии, — особенно в нынешней Туркмении и Трансоксании — встречалось множество кочевников; некоторые из них арабского, большинство же турецкого происхождения. Из числа их наиболее опасными в то время считалось турецкое племя гузов, которое населяло степи вокруг Бухары и Самарканда и которое, вследствие упадка правительственной энергии, стало уже проявлять угрожающие признаки беспокойства. Вместе с тем по ту сторону северной границы уже довольно давно образовалось могучее турецкое государство, простиравшееся с той стороны Кашгара до Аральского озера. Ханы[3] этого государства, — хотя отношения их к Саманидам были пока вполне миролюбивы, все-таки начали бросать алчные взгляды через Яксарт. Именно двое из этих неподчиненных эмиров и дали собственно толчок всем последующим событиям.

Абу Алий, из рода Симджур, — игравшего в истории правления Саманидов издревле значительную роль, — жил в 383 г. (993 г.) в Нишапуре, в качестве наместника Хорасана, как раз в то время, когда в Херате, который собственно считался зависевшим от него, самостоятельно правил Фаик. Оба эти вассала казались слишком могущественными Нуху; ему удалось посеять между ними раздор, но в конце концов он достиг этим лишь того, что каждый из них стал опасаться за себя и один вслед за другим оба начали вести переговоры с князем Туркестана, Богра-ханом. Богра-хан с удовольствием воспользовался представившимся случаем осуществить давно задуманный им план нападения на Бухару. Он разбил высланное против него Нухом войско; напрасно обманутый государь обращался то к одному, то к другому из двух изменивших ему вассалов; оба предали его турку. Нуху пришлось покинуть свою столицу, и Богра-хан мог уже считать себя властителем Трансоксании, как вдруг он заболел и был вынужден пуститься в обратный путь.

Здесь на него напали гузы; когда же он, вырвавшись с трудом из их рук, вскоре затем умер, Нух вернулся снова в Бухару и был здесь восторженно встречен народом. Теперь Абу Алий считал более удобным для себя разыграть на короткий миг роль раскаявшегося вассала, после того как нападение Фаика на столицу не удалось последнему. Но когда вслед затем оба они соединили свои военные силы, Нух потерял голову, и ему пришла мысль вытребовать себе на помощь турецкого вождя из Газны, который ведь считал его своим сюзереном. Себуктегин не заставил повторить себе этого зова два раза; лишь только он сумел покончить собственные свои предприятия, как поспешил перейти Оксус с войском в 20 000 человек. Уже на Трансокеанской земле, в Кеше, он встретился с эмиром (384=994). Себуктегин прислал ему сказать, что он стар, и потому ему было бы приятнее, если б его избавили от придворного этикета, требовавшего от него, чтобы при встрече с государем он слез с коня и, уже пеший, выразил ему обычные знаки почета. Нух не осмелился отказать своему вассалу в этом желании, весьма характеризующем их обоюдные отношения, и, хотя турок, «побежденный видом королевского величия», как выразился летописец, добровольно отдал все знаки почтения, которые от него уже более не требовались, но все ж по отношению к эмиру он занял тотчас же положение настоящего мажордома или, чтобы выразиться ближе к восточному, эмира аль-Умара. Правда, поддерживаемый своим юным сыном, храбрым Махмудом, он разбил мятежников близ Херата, отнял у них Нишапур, и когда они воспользовались кратковременной разлукой отца с сыном, чтобы победоносно напасть на Махмуда, снова решительно разбил их вблизи Туса. Когда же Фаик, после того как товарищ его был вскоре заманен в Бухару и там посажен в тюрьму, — бежал к Илек-хану, преемнику Богры, и этот сделал вид, что намеревается вторгнуться в Трансоксанию. Себуктегин, считавший, что за этот промежуток времени он имеет причины быть недовольным Нухом, удовлетворился таким миром, по которому именно Фаику, первому зачинщику всей путаницы и всех распрей, было передано наместничество Самарканда. Уже здесь сквозит намерение вассала войти помимо Саманидов в сношения с сильным турецким ханом. Но осуществление этих намерений пришлось на время отложить: в 387 г. (997 г.) перемерли быстро один за другим Себуктегин, Нух и Буид Фахр-ад-даула из Рея, который сперва вмешивался достаточно часто в распри саманидских наместников, но тотчас же сократился перед явной силой воинственного повелителя Газны. Место зрелых людей заняли теперь молодые люди: бурный по природе Махмуд и легкомысленный Саманид Мансур II.

Но пока у Махмуда было достаточно дела вдали от Оксуса. Неизвестно, почему Себуктегин назначил своим наследником не могущественного, геройского Махмуда, но более незначительного сына Измаила. Махмуд не оспаривал собственно у брата престола, а желал лишь одного — во всяком случае оставаться во главе войска; когда же Измаил отказал ему в этом, Махмуд поспешил в Газну, осадил город и принудил Измаила сдаться. Последний слишком преждевременно раздарил сокровища отца окружавшим его и теперь получил от них весьма незначительную помощь. Принимая во внимание нравы того времени, нужно сознаться, что Махмуду делает честь его отношение к побежденному брату, которому он оставил княжеские почести, и даже, когда было доказано, что Измаил подослал убийц к Махмуду, он не только оставил ему жизнь, но и не сделал ни малейшего зла. Однако теперь он твердо взял правление в собственные руки, и в скором времени весь мусульманский мир прогремел славой султана Газны, Махмуда.

В числе выдающихся качеств этого государя наиболее поразительным кажется мне его неутомимость. Едва вернувшись из похода в далекие индийские страны, он тотчас же спешит на север или восток для подавления какого-нибудь восстания, или для сражения с вторгнувшимися турецкими отрядами, или для расширения своего государства на счет Буидов, и едва цель его достигнута здесь, он уже снова в Индии, обширные области которой он так основательно покорил исламу, что мусульманство никогда уже не могло быть вытеснено с северо-запада страны. В то время как прежде князья Пенджаба, находя себе поддержку в распрях и несогласиях горных племен, рассеянных в гористых местностях Кабула, Гора и вблизи них, могли подчас распространять свою власть даже на эти области, теперь все владения индусов становятся добычей именно этих подчиненных могучим воином и отчасти включенных им в состав своего войска горных племен, дикой силе которых не могли уж сопротивляться индусы, ослабленные влиянием старой цивилизации. При разносторонности предприятий Махмуда, он нуждался конечно в поддержки даровитых военачальников: но, в виду прирожденного турецким его соотечественникам военного таланта, в этом у него никогда не могло быть недостатка, и на таких полководцев, как брат его Наср, предводители Алтунташ и, прежде всего, Арслан Джазиб, — он мог положиться почти так же, как на самого себя. Но львиная доля, как в трудах, так и в удачах походов его, принадлежала всегда ему самому, особенно же в Индии, приобретение которой для ислама он принимал близко к сердцу. После истечения целых веков теперь опять впервые в Махмуде и в турках вообще, вместе с завоевательными стремлениями и желанием добычи, которое характеризует всех нецивилизованных (и многих цивилизованных народов), соединяется снова ужасный, непреодолимый религиозный фанатизм. Легко объяснимое самой сутью турецкой расы явление, что каждое из племен ее, пришедши в соприкосновение с мухаммеданством, тотчас же примыкало к нему. Простота понятия о Боге, преподаваемого этой религией, незначительные требования, которые ее нравственное учение ставит мысли и развитию воли, как нельзя лучше подходят для народа с посредственным умственным дарованием и воинственной натурой. Та же самая притягательная сила, которую имело в свое время религиозное знамя для завоевательных целей арабов, должна была оказаться еще более действенной для турок. Последние имели, однако, одно преимущество перед арабами: они приняли ислам, потому что он был им по душе — ясен и понятен, — а не потому, что они были вынуждены к тому или же надеялись получить через него выгоду; честность, составляющая до сих пор высшую добродетель истинного турка[4], лежит так же в основе фанатизма. Что они вследствие той же внутренней потребности своего существа с самого уже начала все поголовно стали и всегда оставались суннитами, указано уже выше.

Рамки, которых я должен придерживаться, не позволяют мне подробно следить за интересным зрелищем одновременной деятельности султана Махмуда на трех сценах востока, севера и запада. Для желаемой ясности и общей связи удовольствуюсь тем, что брошу беглый взгляд на каждую из этих сцен отдельно, хотя бы впечатление разносторонности и неутомимости действий могучего государя и потеряло от этого. Когда он, 27-ми лет от роду, вступил на престол (387=997), прежде всего требовало быстрого вмешательства положение дел в государстве Саманидов. Мансур II, молодой и неопытный человек, не имел представления о незначительном размере своих сил: вместо того, чтобы, как положение дел этого настоятельно требовало, сделать выбор между турецким ханом и властителем Газны или же, по крайней мере, хоть настолько выиграть время, пока бы он мог заручиться новыми и верными опорами, он тотчас же дерзнул — быть может, легкомысленно увлекаясь возникшей между Измаилом и Махмудом распрей, — назначить на место последнего наместником Хорасана и главным военачальником всех войск, т. е. первым вассалом государства, другого турка, по имени Бегтузун, и это в ту минуту, когда, по почину Илек-хана, наместник Самарканда, Фаик, уже был на пути в Бухару, под предлогом присягнуть в верности новому эмиру; в действительности же, чтоб овладеть его особой. Вскоре затем Махмуд, возмущенный прямым отказом Мансура отменить сделанное им назначение, двинулся с войском в Хорасан. Бегтузун спешно бросил Нишапур, чтобы соединиться с эмиром и Фаиком, которые вышли из Бухары с незначительными отрядами войска. Встреча произошла в Серахсе; здесь оба наместника, убедившись, что в их сюзерене еще слишком много для их целей королевского духа и силы воли, схватили его, велели выколоть ему глаза и провозгласили эмиром его брата, Абд аль-Мелика II, полудитя, оказавшееся в их руках беспомощной куклой (389=999). Все это время Махмуд занимал выжидательное положение; ему совсем не казалось интересным разыгрывать роль мятежника против своего сюзерена, если другие брались устраивать его дела. Поэтому он стал вести мирные переговоры с Фаиком и Бегтузуном до тех пор, пока их войска не бросились предательски на его арьергард. Тут и он взялся серьезно за дело. Он разбил изменников наголову при Мерве, так что они искали спасения в бегстве. Фаик с Абд аль-Меликом бросились в Бухару, Бегтузун — в Нишапур. Но повелитель Газны не намеревался вовсе заняться уничтожением турецкого осиного гнезда по ту сторону Оксуса; взор его был направлен на Индию. Пока он подготовлял в Балхе новый поход на юго-восток, он предоставил полководцу своему Арслану завести порядок в Хорасане. Это было сделано еще в том же году; после нескольких сражений Бегтузун должен был бежать в Бухару, а остальные эмиры на левом берегу реки тоже были вынуждены отказаться от сопротивления.

Между тем Илек-хан с своей стороны приготовился пожать плоды победы Махмуда. Он двинулся с разными миролюбивыми уверениями на Бухару, где за этот промежуток времени умер Фаик. Бегтузун дал себя провести Илек-хану, как часто случается с предателями. Во время Дружеской встречи он и много его высших военных чинов были изменнически схвачены, и вскоре такая же судьба постигла Абд аль-Мелика, который спешно бежал, как только узнал о судьбе Бегтузуна. Илек-хан послал его вместе с остальными Саманидами в Туркестан, где последние члены этого княжеского дома так и пропали без вести все, за исключением, впрочем, одного: было бы уж слишком обидно, если б царский род, имевший такое громкое прошлое, погиб бы так позорно. Измаил, по прозвищу аль-Мунтасир, третий брат Мансура и Абд аль-Мелика, сумел вырваться из турецкого плена; и в то время как Илек-хан к концу[5] 389 (999) г. въехал победителем в Бухару, недолго спустя и ему, и Махмуду в лице последнего Саманида вырос неутомимый противник, который почти шесть лет держал в возбуждении всю Трансоксанию и весь Хорасан. Во главе преданных его дому лиц — турок, гузов, и тут и там нахватанного войска он не раз наносил чувствительный урон самому хану, так же как и брату его Насру, который теперь находился в Нишапуре в качестве наместника. Это настоящая одиссея столь же отважного, как и храброго, не терявшего мужества ни в каких неудачах, князя, — одиссея, бросавшая его из Хорезма в Бухару, Абиверд, Нишапур, Джурджан, Рей, снова в Нишапур и Джурджан, оттуда в Серахс, затем, когда он был здесь разбит Насром и войско его рассеяно, к гузам Трансоксании, в Самарканд, через Оксус назад в Мерв и Несу, в Исфараин, снова к гузам, после того опять через Оксус в Балх, в Кухистан и наконец в окрестности Бухары, древней столицы его династии. Но прежде чем он до нее добрался, его застигла смерть: покинутый всеми своими приверженцами, потерявшими под конец всякое мужество, он попал в гнездо арабских бедуинов, которые накинулись на него в ночной тьме и убили его Раби I, 395 (декабрь 1004, январь 1005). Только теперь Махмуд и Илек-хан могли быть окончательно спокойными по отношению к Саманидам. Кабус, князь Джурджана, который, помня прежний свой дружеский союз с повелителями Бухары, много раз поддерживал Мунтасира деньгами в людьми, тем паче не дерзнул теперь сопротивляться могучему Газневиду. Он охотно принял торговый договор, по которому признавал себя вассалом Махмуда, утвердившего его за то во всех остальных его владениях, сверх Джурджана и Табаристана и некоторых соседних с ним округов. Когда же в 403 г. (1012—3) недовольные им подданные убили его, Махмуд обеспечил наследство его престола сыну его, Минучехру (403— 424=1012—1033). Позже маленькая эта династия в войнах Газневидов, а затем Сельджуков, отступает на задний план. Примера Кабуса держался по отношению к могучему султану из Газны некоторое время и властитель Хорезма. В последние годы упадка власти Саманидов Хорезм приобрел полную самостоятельность под властью местных князей. Стиснутая между большими государствами ханов и Махмуда, область эта наконец нашла опору у последнего. Впоследствии явились разные дипломатические распри, одновременно и внутренние дела пошатнулись, и когда хорезмский шах Ма'мун был убить мятежниками в 407 (1017) г., Газневид двинулся туда со своим войском, завоевал всю страну и назначил Алтунташа наместником ее (407=1017). С своей стороны и Илек-хан не желал удовольствоваться владением Трансоксании; несколько раз Махмуд должен был самолично или же, по его распоряжению, полководец его Арслан сражаться с все приливавшими через Оксус толпами турок (396, 397=1006, 1007), и только когда в 401 (1010—11) между Илеком и его братом Тоганом начались распри и оба они обратились к посредничеству Махмуда, последовал сносный, редко и лишь мимоходом (напр., 408=1017) прерываемый, довольно продолжительный мир. Но, начиная с 420 (1019) снова нечем было занять орды гузов по ту сторону Оксуса, и Махмуд, так же как после него сын его Ма'суд, должны были, после упорных битв, оставить их у себя внутри государства, что и было началом турецких переселений, которыми мы займемся в ближайшей книги этого сборника.

 



[1] Конечно, мы не имеем ввиду унизить этим относительную ценность указываемых забавных очерков.

 

[2] Равнина, в которой находится нынешний Джелалабад.

 

[3] Хан — старинный титул главы турецкого племени.

 

[4] То есть нижних народных слоев в Турции и Малой Азии; высшие же классы нравственно совершенно пали, вследствие примеси иностранной крови и соприкосновения с порчей западной цивилизации.

 

[5] В Зу-ль-Ка'де или Зу-ль-Хиджже=1 октября—декабря 999 г. Более точное число указывается разно.

 

Предыдущая глава      Следующая глава
Оглавление книги

Вернуться к другим статьям

 
 

Рейтинг@Mail.ru