Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПЕРСИДСКИХ ГОСУДАРСТВ

Продолжение


Как бы ни было велико несчастье, причиненное разбойничьей войной Якуба Саффара большей половине персидских владений, могучий эмир все-таки провел одну меру, которая способствовала прогрессу нации — полнейшее отделение от халифата всех провинций, лежащих к востоку от большой пустыни, чего Тахириды, благодаря богатой последствиями ошибки, не сумели сделать вовремя. Может быть, после падения Саффарида Амра было бы возможно возобновить Аббасидское влияние в этих областях, но расцвет халифов после Мухтади закончился с преждевременной смертью Муктефи (295=908), и когда во время несчастного царствования Муктедира эмир аль-Умара Мунис время от времени пытался удержать Кирман, Фарс и Мидию в прямом подчинении Багдадскому двору, то он не мог выполнить даже этой задачи, не говоря уже о том, чтобы простереть свою власть за пределы Кирмана[10], до такой степени ослабело раздираемое Карматами, Саджидами и Хамданидами центральное управление. Таким образом, весь восток был открыть для владычества Саманидов. Они никогда не переставали формально признавать верховенство багдадских халифов и ставить имена последних на своих монетах, но фактически их династия, со времени храброго Измаила ибн Ахмеда, истинного основателя их государства (царе. 279—295=892—907), и в особенности со времени пленения Саффарида Амра (287=900), была совершенно независима, и им никогда не приходило в голову посылать дань в Багдад или чем-нибудь помочь лежащей при последнем издыхании светской власти халифата. Когда же их владения, кроме Трансоксании, захватывали еще и области Балха и Херата, Седжестана, Хорасана, Джурджана, Табаристана и Рея (северной Мидии), когда с другой стороны наместники Исфахана, Кирмана и Фарса сохраняли стремление освободиться от падающей власти халифов, то может показаться, как будто персидские провинции имели уже тогда полную возможность соединиться в одно большое национальное государство. Но об этом тогда еще и речи не возникало; напротив того, история последующего столетия сводится к тому, что персы доказали свою полную неспособность основать на почве отношений, созданных исламом, самостоятельный и сколько-нибудь прочный государственный строй, который объединил бы все составные части народа от Бухары до Шираза. О причинах этого, после всего сказанного в начале настоящей книги, много распространяться не приходится: то был недостаток постоянства и единомыслия и отсутствие связующего элемента, которым со временем послужить должно было только что начинавшее развиваться шиитство. В некоторых местностях, преимущественно в прикаспийских провинциях, свободолюбивое население, которое давно уже отложилось от Аббасидов, присоединилось к алидскому воинственному клику; в других местах правоверие и шиитство еще уравновешивались, а местами между ними не существовало еще резкого распадения, так что о шиитстве, которое во всех округах Персии заменяло бы отсутствующий патриотизм, как это было впоследствии при Сефевидах[11], тогда не могло быть и речи. При таких условиях, объединение всего народа могло быть только насильственным, под рукою гениального правителя или великого завоевателя; но такого деятеля судьба не дала тогда стране; а когда он явился, и опять во главе чужеплеменного нашествия, Персия была самым злополучным образом раздроблена; это было бедствием, от которого и Саманиды не могли ее предохранить.

Династию, правившую между 287 (900)—389 (999) гг. Трансоксанией и подчиненными ей областями, нельзя причислить к слабым и неспособным. Недаром подданные Саманидов, незадолго до конца их правления, дали им следующее определение: «Глина, из которой возведен дом Самана, пропитана водой из источника щедрости и великодушия; прощение и забвение ошибок и проступков слуг своих — старый обычай и известное обыкновение членов этой семьи». В самом деле, основною чертою политики Саманидов является стремление с широкой терпимостью согласовать интересы населения различных местностей и различных классов народа в одной и той же местности. Едва ли где-либо на востоке в средние века мы можем встретиться с такой широкой религиозной веротерпимостью: при этом дворе могло случиться, что один поэт, аль-Кисаи из Мерва, воспевал хвалу Алию и 12-ти имамам, а другой, Дакики из Туса, даже открыто заявлял себя последователем учения Зороастра. Точно так же мало соответствовала обыкновенным нравам исламских властелинов та легкость, с какою мятежные наместники получали помилование, как только они приносили покаяние в своем самоуправстве; причем прощение применялось не затем, чтобы при первой возможности коварно избавиться от помилованного, а было вполне искренно. Взаимное отношение между членами царствовавшего дома было гораздо дружественнее, чем среди семейств Омейядов и Аббасидов: при неопределенности закона о престолонаследии и вследствие чрезмерного влияния высших сановников государства на занятие престола тем или другим лицом, часто возникала борьба партий; однако можно указать только на один случай, где, при крайне затруднительных условиях, один из Саманидов решился приказать выколоть глаза двум своим мятежным братьям. Такого рода внутренней политике, которая была возможна только благодаря известной умеренности со стороны некоторых влиятельных знатных родов, вполне соответствовало не менее ясно выраженное миролюбие и во внешней политике. Замечательное совпадение представляет то обстоятельство, что воинственный дух встречается только у первого действительно самостоятельного эмира Измаила ибн Ахмеда и у последнего представителя своего рода, Измаила, прозванного Мунтасиром, сделавшего тщетную попытку восстановить владычество своих предков. Другие же члены этого дома, проживая в Бухаре, которую Измаил избрал своей резиденцией, наряду с придворной жизнью внимательно следили за образом действий своих наместников и ленников. Первые признаки мятежа усмирялись немедленно, причем эмиры редко становились лично во главе войска, в большинстве же случаев предоставляли это своим полководцам. Притом ни один из них, кроме Измаила, не переходил за северные границы для поисков славы и добычи в областях турецкого хана; враждебность проявлялась только тогда, когда приходилось отражать вторжения, которые случались весьма редко. Население Кабула и прилегающих к нему округов, кроме долины Газны, доступной со стороны Седжестана, предоставлено было самому себе, подобно Гуру. Только с одной стороны невозможно было удержать мирную политику: на западе узкая полоса, которую образовали Джурджан и Табаристан между саманидским Хорасаном и мидийскими округами, представляла мост для постоянных вторжений неудобных соседей. В продолжение целого столетия здесь почти беспрерывно нарушался мир, и, чтобы по возможности защитить Хорасан, бухарские эмиры принуждены были вмешиваться в дела тех провинций, которые они, надо полагать, при других условиях, предоставили бы с величайшим удовольствием самим себе. Саманидское государство, по всему своему строю, нисколько не было расположено делать серьезные попытки поглощения западноперсидских областей; для этого потребовалось бы слишком большое напряжение всех их сил. Вследствие того, что халифат не в состоянии был удержать за собою Кирман, Фарс и Мидию, а злополучный партикуляризм не допускал объединения, их беспрерывные столкновения и беспорядки здесь — явления весьма понятные. Все это, при бессильном раздроблении указанных областей, было бы для Саманидов безразлично, если бы не беспокойное населения гор и ущелий Прикаспийского побережья, которое, при общем упадке, несмотря на свою малочисленность, представляло силу первостепенной важности. И в лучшие свои времена халифат не вполне мог с ними справиться, поэтому само собой понятно, что они пользовались первой возможностью для набегов в богатые местности Мидии и Хорасана. Нам уже известно, что кажущейся побудительной причиной их набегов была преданность дейлемитов, табаристанцев и др. Алидам, которые со своей стороны нашли здесь впервые действительную почву для борьбы с аббасидским халифатом. Они не были уничтожены одновременно с Саффаридами, хотя их представитель, Мухаммед ибн Зейд, и погиб во время последней войны. Для обеспечения мира Хорасану Саманид Измаил принужден был, кроме Джурджана, также занять Табаристан: согласно распоряжению халифа Муктефи, он одновременно завладел и Реем, куда он назначил наместником своего племянника, Мансура ибн Исхака. В продолжение царствования Измаила и в начале царствования сына его, Ахмеда II (295— 301=907—913), под свежим впечатлением великих событий, все, по-видимому, шло хорошо, но другой представитель Алидов, Хасан ибн Алий, прозванный аль-Утруш («немой»), сеял смуту между дейлемитами, в 301 (913—4) г. смог организовать восстание среди табаристанцев, недовольных своим саманидским наместником, и низкой хитростью овладел всей страной. Затем он направился на Джурджан и Хорасан в 315 (927) г., завладел Реем, и с тех пор эти провинции вместе с Прикаспийским побережьем ушли из-под непосредственного владычества Саманидов. Последние придерживались самой разумной с их стороны политики, заключавшейся в возможно меньшей трате своих сил для борьбы в этих отдаленных провинциях и предоставлении их милому населению быть вполне самим собою до тех пор, пока трудно угасимый огонь этот не давал себя чувствовать и в Хорасане. Последнее случалось довольно часто, и саманидские наместники в Нишапуре, принадлежали ли они семьи царствующего дома или были, как впоследствии, представителями знатных родов, редко могли противостоять искушению воспользоваться этой беспрерывной борьбой для занятия независимого от Бухары положения. При сыне Ахмеда, Насре II (301—331=914— 943), который вступил на престол еще ребенком, такого рода события не представляли еще прямой опасности для царствующего дома; едва достигнув 20-летнего возраста, он сам в 313 (925) г. во главе войска направился в Рей; а потом ему пришлось подавить мятеж, вызванный за его спиной двумя его братьями. Но, к сожалению, правитель этот, который проявлял, как нам передают, кроме энергии, много приветливости и великодушия, и покровительство которого дало сильный толчок развитию персидской поэзии, скончался на 38 году жизни. Царствование его сына, Нуха II (331—344=943—954), вследствие возраставшего неподчинения ближайших его родственников, других эмиров и войска, становилось уже довольно неспокойным. Но за этим умным правителем надо признать ту заслугу, что он не только, подобно своим предкам, явился счастливым покровителем науки и искусства, но и сумел ловкой политикой удачно бороться со своими внутренними и внешними врагами. Деятельность его была настолько успешна, что кратковременное царствование сына его Абдальмелика I (343—350=954—961), который убился при падении с лошади, прошло почти спокойно. Но его преемник, брат его Мансур I (350—365=961— 976)[12], в числе своих противников, до вступления на престол, имел влиятельного турецкого эмира Альптегина, тогдашнего наместника Хорасана. Когда же вскоре после вступления на престол Мансур пригласил наместника ко двору, турок увидел в этом для себя опасность. Так как большинство его подчиненных отказались изменить Мансуру, то он в сопровождении нескольких тысяч[13] приверженцев бросился в Балх, откуда он через Кабульские проходы перешел в Газну, где укрепился и разбил войска, высланные против него Мансуром. После его смерти несколько его товарищей были последовательно предводителями все усиливающихся новым приливом отрядов, и наконец власть перешла к другому представителю турецкого племени — Себуктегину (366=977). Будучи выдающимся полководцем, он, для расширения своих владений, предпринимал походы в Седжестан, в Афганистан (здесь мы встречаемся в первый раз с этим названием, которое равнозначаще Пушту), — простирая свои набеги до богатых индийских владений; позднее, по приглашению сына Мансура, Нуха III (366—387=977—997), он со своими войсками усмирял опасные мятежи в провинциях, которые составляли как бы сердце Саманидского царства (384=994). Впоследствии мы с ним еще встретимся, как с мажордомом Нуха II и его сыновей, Мансура II (387—389=997—999) и Абдальмелика II (389=999), последнего властелина из дома Саманидов; теперь же пора обратить наше внимание на те перемены, которые произошли на западе.

В свое время было уже отмечено, что у каспийских народов, особенно между жителями Дейлема, менее чем где-либо в Персии, предпочтение, оказываемое ими Алию и его роду, имело действительно побудительной причиной вопросы религии. Дикий, независимый дух этих племен, бывший источником такого предпочтения, тотчас же направлялся против самих Алидов, коль скоро те после победы мечтали серьезно приняться за управление предполагаемых своих почитателей. Главари, которым выпадала первая роль при таких условиях, были люди вроде Саффара, бесцеремонные предводители шаек, которые, по миновании надобности, не признавали над собой ничьей посторонней власти, хотя бы даже самого Алия, и нисколько не стеснялись переходить на службу даже к врагам своих имамов, если только они предвидели вознаграждение или добычу. Многие из них были еще последователями Зороастра или маздакиты (т. II) — словом, из таких элементов не могло образоваться объединенное алидское государство. Поэтому прошло немного времени после побед Утруша и вскоре затем последовавшей его смерти (304=917), когда подданные стали выражать свое недовольство его преемниками. Начались бесконечные войны между Алидами, саманидскими наместниками и несколькими предводителями местного ополчения; между последними выдвинулся своими победами некто по имени Мердавидж ибн Зияр[14], родом из Гилана, причисляемого к Дейлему. К 320 (932) г. он изменническим образом составил себе довольно значительное государство, которое, кроме большей части[15] Джурджана, Табаристана и Дейлема, заключало в себе всю Мидию до Хамадана, Хульван и Исфахан, и отсюда полчища его предпринимали свои хищнические набеги на Хузистан. Но его могущество было не очень-то продолжительно. В числе его военачальников находились три сына Абу Шуджа, Буя из Дейлема, который раньше сражался под знаменами Саманидов и их потомков. Это были: Алий, Хасан и Ахмед, Буиды, как их обыкновенно называют по имени их родоначальника. Это были суровые, жестокие люди, которые едва ли признавали какую-либо религию, кроме своего меча, хотя по привычке они выдавали себя за шиитов. Старший из них, Алий, повелевал всем войском, которое находилось под их знаменами; он отнял Исфахан у наместника халифа Кахира (т. II). Эта победа особенно обеспокоила Мердавиджа, который и без того относился с недоверием к Буидам; он предчувствовал в них неудобных конкурентов и предпочел лучше вернуть Исфахан бессильным халифам, чем оставлять его в руках таких опасных друзей. Но этим он их превратил в открытых врагов: хотя сначала они отступили на юг к Арраджану, лежащему в Фарсе (320=932), но теперь стали воевать совершенно самостоятельно. Счастье покровительствовало им, и они несколько раз разбили наместника халифа, покорили Шираз (322=934) и завладели целой провинцией; после смерти Мердавиджа (323=935) они отняли у его брата и преемника, Вашмегира, Мидию от Исфахана до Рея и Казвина. Борьбу из-за мидийских городов, не прекращавшуюся до смерти Вашмегира, вел Хасан; Алий оставался в Фарсе. Третий Буид, Ахмед, занял Кирман и затем направился к Хузистану, правителями которого именем халифа были тогда сыновья Баридия. Мы знаем (т. II), насколько сложная борьба между ними и различными эмир аль-Умара облегчила Ахмеду его наступательное движение на запад; если бы ему не приходилось так часто уклоняться, чтобы поддержать брата своего Хасана против Вашмегира, он бы мог еще гораздо раньше добраться до Багдада (11 Джумада, I, 334=11 декабря 945 г.). Одновременно с тем, как халиф вынужден был дать ему почетный титул Му'ызз-ад-даула («укрепитель государства»), братья его, Алий и Хасан, названы были 'Имад-ад-даула («опора государства») и Рукн-ад-даула («столп государства»); и подобные же прозвища наряду с собственным именем, а иногда и вместо собственного имени, получали и их преемники.

Таким образом, к 340 (951 —2) г. в Персии было три государства: на востоке — Саманид с Трансоксанией, с полунезависимым, с собственным шахом, Хорезмом (Хивой), Балхом, Мервом, Хератом и Хорасаном; на западе — Буид с Кирманом, Фарсом, Хузистаном и Ираком, а между ними Вашмегир с Джурджаном и Табаристаном; Мидия же, и особенно Рей, является яблоком раздора для всех трех. Маленькое государство Вашмегира, заключенное между сидящими крепко на своих местах Саманидами и быстро возрастающей силой Буидов, которые владели половиной Персии, должно было скоро почувствовать себя точно в тисках. И действительно, в 331 (943) г. Рукн-ад-даула завладел Рейем, и хотя один из полководцев Саманида Нуха II отнял у него Рей, но Вашмегир уже не был в состоянии одновременно бороться с обоими врагами, тем более, что отряды мятежников и бухарские войска в самом Табаристане и Джурджане доставляли ему значительные затруднения. Все это заставило его (332=944) броситься в объятия Саманидов, для которых союз с таким выдающимся полководцем был весьма желателен; он, как и наследовавшие ему сыновья, Бисутун (356— 366 = 967-976-7) и Кабус (366-403 = 976-7-1012-13), невзирая ни на какие перемены обстоятельств, верно служили бухарским эмирам, особенно же с тех пор, как Буиды окончательно захватили у них их владения и им пришлось разделить со своими союзниками печальную участь быть вытесненными сильнейшими. В подробности непрерывной борьбы между Буидами, которые овладели всей Мидией, включая Рей с округами, с постепенно все более выходящими из повиновения саманидскими наместниками в Хорасане и различными предводителями шаек, мы входить не будем; и без того видно, что вечно зияющая рана на этой окраине саманидского государства должна была довести его до окончательная истощения всех его сил. Победы, доставшиеся на долю Буидов, в сущности, принесли им мало счастья. Обладая таким обширным государством, они могли бы многое сделать, если бы их династия, в короткий промежуток времени, не распалась бы на бесконечное множество князьков; междоусобные распри привели их почти настолько же быстро к гибели, насколько блестяще было их возвеличение. Отсутствие твердых законов престолонаследия, висевшее, как проклятие, над всеми восточными народами, — и избавиться от которого удалось только Османам практичной и столь же ужасной мерой (т. I),—скорее, чем кому бы то ни было, дало себя чувствовать Буидам. Достойно удивления то согласие, которое до конца царило между тремя братьями, родоначальниками, и умение, с которым один из них, переживший других, сдерживал молодых подрастающих родственников. Но с его смертью (366=977) распались последние узы, связывающие многочисленных членов этого дома. Государство халифов распалось вследствие невозможности управлять из Багдада, как из центра, непокорными наместниками, и та же причина извела династии государств, которые выросли на месте его распадения; только Буидов, соответственно происхождению их могущества, постигла другая участь. Они играли в халифатстве ту же роль, какую играли в Германии эрнестинские Веттины; но по происхождению своему они не отличались кротостью, и последствия продолжавшегося деления государства их отягчались еще беспрерывными семейными войнами. Причина, побуждавшая их к делению, весьма понятна. Как шиитам, им и в голову не могла придти мысль считать себя только наместниками аббасидских халифов, правда, за этими последними, в виду суннитских слоев народа, было сохранено право сохранять свое имя на монетах и поминаться в молитвах (т. II), и у них же они продолжали брать свою инвеституру, но войско, состоявшее из дейлемитов и игравшее главенствующую роль, было невосприимчиво к подобному наименованию: наместников. Войско признавало только сыновей Буи, которые предводительствовали им к победам, славе и добыче, поэтому требовалось, чтобы им продолжали предводительствовать те же сыновья Буи. От этих воззрений не решались отучить войско; поэтому все важные военные посты замещались по возможности членами семьи, т. е. все провинции распределялись между членами этого рода. Но так как все эти члены были между собой равноправны, как первые три брата между собой, то верховный авторитет существовал лишь до тех пор, пока находился в живых один из трех братьев — основателей государства. Как только последний из них умер, двоюродные братья немедленно сцепились друг с другом не столько из-за вопроса, кому быть теперь эмир эль-умара, сколько из-за разделения могущества по существу, а оно зависело от величины владений каждого. К этому надо прибавить, что в династии такого происхождения и с таким прошлым не могло быть недостатка в честолюбцах, которые бы считали себя в полном праве стремиться к захвату всех бухарских владений в одни руки. Все это должно было между этими дикими и распущенными членами семьи создать такие жестокие семейные отношения, какие и у Аббасидов были немногим мягче. Разница заключалась лишь в том, что Аббасиды применяли яды и тайное насилие, а менее образованные и коварные Буиды практиковали открытые убийства или, если они были родственно настроены, простое ослепление[16] своих милых родственников.

В общих чертах, которыми наше изложение должно ограничиться, дальнейший ход вещей был следующий. После округления буидских владений Кирманом, Фарсом, Мидией, Хузистаном и Ираком самый спокойный и непритязательный из всех братьев, Имад-ад-даула, удовлетворился завоеванным им Фарсом и признанием его главой рода. Мидия досталась Рукн-ад-дауле, а Хузистан и Ирак Му'ызз-ад-дауле. После смерти Имада[17] главенство в роде перешло к следующему за ним брату Рукну, а Фарс, за отсутствием прямых мужских наследников, достался старшему сыну Рукна, Адуд-ад-дауле («рука государства»). Он был очень честолюбив; после смерти дяди его, Му'ызза (356= 967 г.) Багдад и Ирак перешли к сыну его, Бахтияру, по прозвищу Изз ад-даула; при его слабом правлении начались столкновения и междоусобия дейлемитов и наемных турецких войск. Адуд явился по его зову на помощь своему двоюродному брату, но после восстановления порядка взял с собою в плен слабого правителя и захватил себе его государство. Рукн-ад-даула, который очень дорожил согласием между членами своего рода, сильно возмутился самоуправным поступком Адуда, и ярость его была так велика, что Адуду, боявшемуся, что ему самому придется пострадать вследствие гнева высокочтимого всеми дейлемитами главы рода Буидов, пришлось уступить. Примирение состоялось, и Бахтияру были возвращены его владения. Незадолго перед своей смертью Рукн-ад-даула (366=976) призвал своих трех сыновей к себе в Исфахан и напомнил им о необходимости единения и согласия, которым дом Буидов обязан своим возвышением; после чего он назначил Адуд-ад-даулу своим преемником и владетелем всего государства, выделив из него лишь Исфахан с прилегающими землями для Му'айид-ад-даулы и остальную часть Мидии для Фахр-ад-даулы, однако же все это под сюзеренством Адуда. Когда же Рукн-ад-даула умер в том же году (366=977), в Рейс начался раздор между братьями, вследствие которого Му'айид с согласия Адуда захватил владения Фахра; только после смерти бездетного Му'айида (373; конец 983 или начало 984) знатные люди государства вызвали обратно бежавшего перед тем в Нишапур Фахра, который теперь стал управлять Мидией, Табаристаном и Джурджаном до тех пор, пока они не были отобраны у Кабуса. И позже области эти остались за его потомством, хотя и не без междоусобия; эту династию мы будем называть Буидской династией Фахр-ад-даулы. Вероятно, Адуд постарался бы воспрепятствовать образованию этой династии, если б он не умер раньше Му'айида. Тотчас же после смерти отца своего Рукн-ад-даулы жестокий и упрямый Адуд снова вытеснил своего двоюродного брата Бахтияра из Багдада, а затем, когда Бахтияр нашел поддержку у Хамда-нита Абу Таглиба, он разбил его при Текрите, взял в плен и убил. Таким образом было устранено и потомство Му'ызза, так как попытка, предпринятая сыновьями Бахтияра еще в 383 (993) в Фарсе, кончилась для них неудачею. Последний из этих сыновей, о котором до нас дошли сведения, нашел после жизни, полной приключений, в 383 г., насильственную смерть в Кирмане. Адуд-ад-даула считается на Востоке самым значительным из всех Буидов, и действительно у него ни в каком случае нельзя отнять большую энергию и предприимчивость. Взяв во внимание совершенно зависимое от него положение Му'айида, он является единственным, который еще раз соединил под своим скипетром все буидские владения. К тому же он непосредственно подчинил себе еще и Мосул и обуздал курдов, которые долгое время среди Мосула и Хамадана вели себя крайне независимо. Наконец, даже властитель хамданитский, халебский и северосирийский, Са'д-ад-даула, подчинился ему, что, впрочем, не имело практического значения. Ему нечего было опасаться византийцев, которые во времена Му'ызз-ад-даулы не раз проникали в Месопотамию, теперь же все их внимание было отвлечено вторжением Фатимидов в Сирию (т. II), и также мало должен он был бояться арабских карматов, которым с их стороны скорее проходилось заискивать дружбу Буидов (т. II). С Фатимидами в Египте и Сирии он мог держаться вежливого, хотя и недоверчивого нейтралитета; словом, западные границы его государства были вполне обеспечены, точно так же, как и в персидских провинциях никто не осмелился бы сопротивляться его авторитету. Его царствование представляет вообще собою высшую точку буидского могущества; но, придерживаясь справедливости, нельзя умолчать о том, что и сам он после долгого промежутка времени был первым государем, сделавшим со своей стороны нечто для исцеления ужасных ран, нанесенных Ираку во время междоусобных войн последних столетий. Разрушенные мечети и другие общественные здания в Багдаде были им вновь восстановлены; он построил больницы, вырыл засыпанные каналы и колодцы, раздавал из государственных средств помощь обедневшему люду и старался назначением пенсии поэтам, ученым, врачам и т. д. содействовать народному развитию и общественному преуспеянию. Само собой разумеется, что его заботливость простиралась также и на священные местности шиитов в Неджефе и Кербеле, где он вновь возвел разрушенные Мутевакилем (т. II) гробницы Алидов. Но недолго пользовались его подданные таким благоприятным для них положением дел. В 372 (983) г. эмир умер в припадке эпилепсии; государство он разделил между тремя своими сыновьями, вследствие чего эти последние, Самсам-ад-даула, Беха-ад-даула и Шереф-ад-даула, повели между собой новую братоубийственную войну, из которой лишь в 380 (996) г., после смерти обоих своих братьев, вышел победителем Беха-ад-даула. У него было четыре сына, и во время их правления (с 403=1012 г.), а еще более во время правления их потомства, раздробление государства и враждебные отношения правителей между собой увеличивались все более и более и одновременно с этим, само собой разумеется, и неподчинение им турецких и дейлемитских второстепенных предводителей войск. Поэтому буидская династия Беха-ад-даулы, владычество которой было, конечно, ненавистно курдским и арабским бедуинам Месопотамии и южного Ирака, не могла уже удержать за собой эти области. После того как предводители различных племен в этих несчастных округах передрались досыта, с 380 (990) г. Дияр-Бекр (II, 239, прим. 1) остался в руках курдских Мерванидов, Мосул попал под владычество арабских Укейлидов; к этому прибавились позже еще дальнейшие арабские племена: Нумейриты около Эдессы, Мазьядиты у Евфрата, на запад от Багдада, и Дубейситы в южном Ираке; что Халеб в V (XI) столетии тоже принадлежал арабским Мирдасидам, упоминалось уже (т. II) нами. Было бы не в порядке вещей, если бы эти «эмиры» не вели постоянных войн друг с другом или, точнее, не опустошали бы своих областей хищническими набегами; ведь на то же они и были арабами и курдами. Во всяком случае, такое удивительное раздробление на мелкие государства едва ли повторялось в лучшие времена Италии и Германии, и результат подобного положения дел для страны и ее населения можно себе легко представить, даже не будучи одаренным слишком богатой фантазией.

Если взгляд, брошенный на первое столетие персидской истории, после фактического конца арабского владычества, оправдывает наше утверждение, что этот столетний период доказывает полную неспособность персов в тогдашнее время основать объединенное национальное государство, то тем сильнее следует подчеркнуть то обстоятельство, что именно в этот промежуток наиболее значительные успехи сделало самостоятельное развитие персидского ума. Если уже характеристичной чертой является тот факт, что во время пребывания Ма'муна в Мерве один из жителей этого города, Аббас, написал в честь государя первое дошедшее до нас стихотворение на персидском языке, и если точно так же и придворные поэты Тахиридов и Саффаридов воспевали их по-персидски, то, само собой разумеется, что в правление Буидов и Саманидов с еще с большей силой проявлялась жизненная сила столь долго угнетаемого народного духа. Буиды, — по крайней мере более ранние из них, — не обращали, правда, никакого внимания на поэтов и искусство; но они были шииты и шиитизм так же, как и согласный в некоторых догматах с шиитизмом, а еще более в ненависти к правоверию, стремящемуся к преследованию, — кружок му'тазилитов находил при их дворах радушный прием, а в провинциях явилась наконец снова возможность свободного выражения мнения и притом благосклонность к шиитизму всех лиц, желавших заручиться расположением султана. Принципиальная свобода и терпимость по отношению к шиитизму и му'тазилитам со стороны Саманидов уже известна нам. Однако они слишком широко понимали свою задачу, для того чтобы даровать только своей партии покровительство и простор, и потому у этого умного и доброжелательного княжеского дома нельзя отнять той прекрасной высшей похвалы, которой может наградить истинная история, не служащая успеху дня или даже дневной политики, — признания за ними просвещенного содействия высшим духовным интересам народа и открытия ими свободной дороги всякому справедливому и хорошему стремлению.

Во время владычества Саманидов расцвела впервые персидская поэзия; в числе поэтов, писавших уже с своеобразной прелестью, остроумно, тонко, прочувствованно, порой, правда, только слишком изысканно и высокопарно, — назовем Рудаги, жившего при Насре И. Это первый великий мастер поэтического искусства, лирические и дидактические стихотворения которого редко были превзойдены даже позднейшими великими поэтами. Исполняя поручение султана Насра, он перевел на народный язык сборник индийских волшебных сказок Калилы и Димны[18]. После Рудаги, отчасти   в виде его современника, последовал при Нухе III (т. II) Дакики. Задачей его было превратить в обширный эпос героическую книгу иранского народа, которая уже во времена Саффара была переведена с древнеперсидского языка. Но едва успел он написать тысячу стихов своего эпоса, как погиб еще молодым от удара кинжалом юного турка, бывшего  его рабом и, по отвратительному персидскому пороку, любовником. Начатый им эпос было суждено окончить более великому таланту, чем он. Не менее, чем о поэзии, заботились Саманиды и о преуспеянии наук. Когда в 387 (997) г.[19] известный Авиценна получил позволение воспользоваться частной библиотекой эмира Нуха III, эта последняя состояла из целого ряда зал, переполненных самыми различными научными книгами, аккуратно внесенными в каталог, и среди которых имелось особое отделение для греческой философии и естественной истории. Что библиотека была давнишнего происхождения, доказывается многими признаками. Уже наместник Рея, известный нам Мансур ибн Исхак, дозволил самому знаменитому врачу средневекового Востока, Разию (т. II), посвятить ему написанную Разием на арабском языки медицинскую книгу, а тезка эмира, Мансур I, поручил Муваффаку ибн Алию, родом из Херата, составить медицинский учебник на персидском языке: это — самая древняя научная книга, которая имеется у нас на персидском языке. То же самое стремление национализировать данные ученых исследований вызвало перевод или, вернее, обработку замечательной арабской хроники Табария (т. II) визирем Мансура I, Бел'ами, тоже дошедшую до нас, в то время как передача великого комментария Корана того же автора, переведенная соединенными усилиями нескольких ученых богословов, затерялась. Уже один тот факт, что оба названные гигантские сочинения, заключающие в себе около 60 томов, совершили в 50-летний период далекий путь из Багдада в Бухару, доказывает живой научный интерес, царивший в то время в Трансоксании, и объясняет, каким образом с этого времени столь дальний передовой пост ислама, находящийся на самой границе теперешнего Китая, был вместе с тем одним из самых твердых его опор. Но, как обыкновенно случается, семя, рассыпанное щедрыми руками на плодотворную почву, дало жатву, попавшую в житницы только тогда, когда уже новая тяжкая зима надвинулась для персидского народа, ожившего было на солнце свободы.

 



[10] Последняя слабая попытка к этому произошла в 301 (914) г. в Седжестане, но, конечно, не имела настоящего успеха.

 

[11] Кабул только после смерти Саффара вернул себе независимость.

[12] По другим известиям, особенно столь достоверного Ибн аль-Асира, Мансур умер только в 306 (779) г., я же считал нужным придерживаться Утбия, который стоял ближе всех к этим происшествиям.

 

[13] По другим источникам, с 700 человек.

 

[14] Или Зияд, по более старинному, но менее верному произношению, и вследствие этого род Мердавиджа назывался так же Зиядитами.

 

[15] В некоторых округах Алиды держались еще гораздо позднее, но внешнее влияние их было уже очень незначительно.

[16] Оно производилось посредством раскаленного заостренного металлического стержня.

 

[17] Краткости ради прибавление «ад-даула» опускается.  

 

[18] Во всяком случае со среднеперсидского языка, так как перевод на это более древнее наречие уже существовал.

 

[19] Год не совсем достоверен, потому что в сведениях, дошедших до нас в автобиографии Авиценны (ибн Аби-Усейбия II, 2—4), встречаются хронологические затруднения, но расследовать точнее этот вопрос
здесь неуместно
.



 
 

Рейтинг@Mail.ru