Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПЕРСИДСКИХ ГОСУДАРСТВ


Когда в 205 (821 г.) халиф Ма'мун передал управление восточными областями персу Тахиру, новый наместник застал почти всюду здесь довольно смешанное население. Исключение, в большинстве случаев, составляли лишь сельские жители, которые, в большей или меньшей степени, остались чистокровными иранцами. Объясняется это тем, что, находясь вдали от городов и больших проезжих дорог, сельчане не должны были принимать у себя арабских постоев, сборщиков податей и т. п. При всем этом им и вообще-то грозила меньшая вероятность подвергнуться другим случайным примесям чуждого элемента. Именно эта основная часть населения и сохранила с древних времен и до наших дней свою самобытность, несмотря на всевозможные случайности. На сельчанах зиждется вся будущность Персии, — если только у Персии есть будущность, — точно так же, как именно они не переставали открыто или тайно во время арабского владычества хранить во многих местностях старинную веру и поддерживать неугасимый священный огонь Зороастра. Эти же сельские жители передавали из уст в уста и от отца к сыну народные сказания об исчезнувшем величии древнего Ирана и легенды о своих героях и царях[1]. За этим исключением всюду, особенно же в западных областях, национальный персидский элемент был сильно затронут арабами, большей частью смешанного происхождения. Численность этих арабов никак нельзя уничижать; пусть вначале их было всего лишь несколько десятков тысяч, рассыпанных по стране в виде постоянных гарнизонов, — юношеская сила арабской национальности и последствия многоженства должны были увеличить это число их неимоверно быстро. Эти арабы составляли, вместе с персами, живущими в городах и принявшими ислам, высший класс населения. Только с той разницей, что новообращенным в мусульманство персам уделялись вначале одни лишь гражданские должности, например по торговле, ремеслам, учености и т. д., в то время как военное дело, и рядом с ним надзор за религией побежденных, победители оставили себе. Фактическое неравенство при формальной равноправности, господствовавшее между этими двумя элементами, стало с течением времени мало-помалу исчезать — особенно с той поры, как после воцарения Аббасидов персидское влияние стало проявляться более заметным образом в правительственных кругах. Так как в официальных кругах считалось более аристократическим разыгрывать из себя арабов, богатые или занимавшие высокое административное положение персы поручали какому-нибудь ученому генеалогу сочинить для себя арабскую родословную. Если они при этом и не меняли с той же легкостью свои мысли и чувства, а также и не забывали старинные традиции своей национальности, то по наружности не было уже почти никакого различия между настоящими арабами и переодетыми персами. Не удивительно поэтому, что при живом обмене ежедневных сношений сначала разговорный язык, а затем, по крайней мере во многих случаях, — и понятия и воззрения персов и арабов начали делаться однородными. Арабские слова перешли тысячами в персидский обиходный язык[2], правда, не всегда так, чтобы значение их соответствовало вполне персидскому понятию. Смотря по природе и духовной склонности, — тут араб воспринимал нечто персидское в воззрениях и нравах, а там перс — нечто арабское. Но матери большинства лиц арабского происхождения были персиянки; таким образом национальность победителей мало-помалу подчинилась национальности побежденных, как это обыкновенно и бывает в подобных случаях, и поэтому неудивительно, что требовалось только появление благоприятных внешних обстоятельств, чтобы из-за арабского покрова, скрывавшего персидское лицо, внезапно выглянуло это последнее. Отступления от подобного положение дел, — не говоря уже о каспийских областях, навряд ли когда-либо покоренных даже внешним образом, случались и на востоке Персии, по ту сторону великой соляной пустыни, отделяющей Мидию от Хорасана и обеспечивающей всегда восточным провинциям известное привилегированное положение; здесь, за исключением больших городов, — да и тут в самой слабой степени, — арабский элемент был очень незначителен. Вместо него замечается ближе к востоку все более и более густая масса турок, а к юго-востоку, — но менее густо,— и н д о г е р м а н ц ы, не персидского происхождения. Вся широкая полоса, охватывающая земли между Оксусом и Яксартом, старинную Бактрию и теперешний Афганистан, была уже с древних времен предметом спора для индийских, иранских и разных северных племен. Последние имели, по-видимому, этнографическую связь с турецкими, татарскими и монгольскими народностями, исторически установленными. Но о родственных их отношениях, опираясь на дошедшие до нас известия греко-римских и китайских историков, нельзя сказать ничего более точного. Довольно, что и они, подобно вышеназванным народностям, в разные периоды существования староперсидского, македонского и среднеперсидского государства вторгались из степей и гор, средоточие которых составляли Алтайские вершины, в Иран и производили в нем опустошения. Во времена арзакидов они проникли через Кабульскую долину до Индии, а с другой стороны — до границы Кирмана. Возможно, что в какой-нибудь связи с ними находятся владетели Кабула, наделавшие столько хлопот мухаммеданским полководцам (II, 24,88,173), и которых мусульмане называют турками. Во всяком случае справедливо именуются «турками» те отряды всадников, которые в 5бО г. после Р. X. отняли Трансоксанию у бывшего до них господствующим на Оксусе тоже северного племени Гефталитов и основали там могучее государство под управлением X а к а н а («Великого царя»). Оно охватывало значительное пространство древнеиранской территории, так как царство Ахеменидов в лучшие времена простиралось до Хорезма (теперь Хива) вблизи Аральского моря, и можно предполагать, что, по крайней мере, оседлые жители Бактрии, Трансоксании и оазиса Хорезма были иранцы. Даже в настоящее время городские жители Трансоксании большею частью еще персидского происхождения, несмотря на то, что за этот долгий период монголы и татары сильно похозяйничали в центральной Азии, а турки-узбеки уже целыми столетиями владели страной. Приходится предположить, что турецкий Хакан, подобно тому как позже поступали мусульмане, представлял отдельным округам до известной степени собственное самоуправление[3]. Тем не менее во времена мусульманских завоеваний многочисленные турецкие толпы были внедрены среди персидского коренного населения, потому что именно, главным образом, турки были переведены из тех местностей в Багдад, сначала целой массой, а позже в виде гвардейских отрядов[4]. На юг от этих северо-восточных турок и рядом с так называемыми кабульскими турками поселились и другие не персидские племена; особенно у индийской границы потомки Пактиеров, которые позже называли себя Пушту, и дикие жители Гура, гористой страны на юго-восток от Герата. Из смеси этих двух племен (с добавкой позже переселившихся сюда монголов) возник воинственный народ афганцев. На юго-востоке было кроме того немало индусов, которые когда-то владычествовали в Кабуле, вследствие чего доставили одно время в восточной Персии исповедуемой ими буддийской религии сильное, чувствуемое еще при исламе, влияние. Все эти чуждые элементы, там где сталкивались с персидской нацией, задерживали ее развитие как в политическом, так и в религиозном отношении. Турки, несложной, часто даже несколько узкой и тупой мысли которых[5] с самого уже начала, лишь только они вообще стали думать о религии, казался более симпатичным положительный, запрещающий всякое излишнее мудрствование, правоверный догмат, по сравнению с аллегорическими тонкостями шиитов, — перешли все как есть к суннитам, — как затем поступили и афганцы, которые, правда, в конце II (VIII) ст. были еще язычниками или буддистами.

Таким образом, очевидно, что сколько бы под арабским владычеством ни сохранилась персидская национальность, тем не менее, и на западе и на востоке страны представились бы величайшие затруднения к тому, чтобы устранить хотя уже постепенно склоняющийся к упадку, но все еще владеющий довольно почтенной суммой сил халифат Аббасидов. К тому же все различие, весь антагонизм между суннитами и шиитами, между национальностями арабской и персидской, почти всюду скрывались под наружным миром; хотя тот, кто бросает взор на дальнейшее развитие истории Персии, и теперь уже довольно легко может разобраться в этом антагонизме и проследить его под кажущимся миром и согласием. Нас не удивить поэтому, если первые проблески стремлений персов к самостоятельности принимают сначала только облик личного честолюбия. И еще менее удивимся мы, если именно главнейшая опора всего тогдашнего положения дел, — различие религиозных взглядов, — остается вначале совершенно нетронутой.

Нам уже известно (т. II) попытка, на которую отважился Тахир, задумав добиться независимости от Ма'муна и сделаться самостоятельным повелителем восточных областей. В своем месте (т. II) мы подчеркнули и то, что, несмотря на неудачу, которой кончилась попытка, сделанная Тахиром, вследствие его внезапной смерти, тем не менее халиф не решился отнять у сыновей Тахира управление их родной страной. Фактическая самостоятельность, которой Тахириды пользовались по отношение к халифам, долго еще не приводила к положительному разрыву. Дух открытого мятежа, вдохновлявший Тахира и внушивший ему его смелую попытку, не перешел к его сыновьям Тальхе и Абдулле. В то время, как последний сражался за Ма'муна в Месопотамии и Египте, брат его управлял (207—213=822—828) от имени халифа восточными областями, блюдя в них порядок и не принимая прямых приказаний из Багдада. Столицей Тальхи был Нишапур, откуда он правил Хорасаном и соседними странами. Одновременно с этим он считался верховным повелителем Трансоксании и Табаристана, пользовавшегося, правда, значительной долей свободы под правлением своих испехбеденов. Отдельные окрути Трансоксании находились в руках сыновей Асада, сына Самана. Утверждают, что и они тоже были по происхождению персы яз старинного и благородного рода. По имени своего дедушки и они, и их потомки носят наименование Саманидов. Они принадлежали к свите Ма'муна, который, переселяясь с востока в Багдад, пожелал утверждение их младшими наместниками, что и произошло в 204 г. (819—20). При Тахиридах они сохранили эти свои наместничества, в числе которых наиболее значительным следует считать наместничество Самарканда. Сначала это последнее попало в руки Нуху[6] ибн Асаду; затем, когда он умер, оно перешло к брату его Ахмеду I, а еще позже к сыну Ахмеда, Насру I. Таким образом оно осталось в руках одной и той же семьи и стало таким же наследственным, как и главное наместничество над восточными областями в доме Тахиридов. Обе эти династии оказались крайне благодетельными для управляемых ими провинций: наконец-то эти последние перестали быть жертвой алчности и грабежа со стороны арабских наместников. Но Саманидов, так же как и Тарихидов, всегда гораздо менее увлекала военная слава, чем внутреннее преуспеяние страны, развитие в ней ремесел и умственных и духовных интересов. Владения этих двух династий были достаточно обширны, чтобы успешно защищаться против внешних врагов, а все же не настолько значительны, чтобы из центра их властитель не мог во всякое время удобно окинуть взором положение всех своих областей. Таким образом, восточная Персия, а еще более Трансоксания, наслаждались, хотя и с перерывами, которые особенно на Востоке совершенно неизбежны, — длинными периодами порядка и мира, имевшими для материального и духовного развития их жителей величайшую важность.

Будучи в качестве доблестного полководца и в качестве умного, одаренного поэтическим талантом человека достойным сыном своего отца, Абдулла ибн Тахир не имел все-таки отваги вести по примеру отца борьбу с халифом. Когда поэтому в 213 (828—9 г.) из Хорасана прибыло известие, что Тальха умер, а временно заместивший отца в его должности сын Тальхи, Алий, убит возмутившимся народом, и вследствие того Ма'мун назначил наместником Абдуллу, который как раз в это время был занять сбором войска против Бабека, Абдулла быстро восстановил в Хорасане порядок и до самой своей смерти, последовавшей 11 Раби 1230 г. (26 ноября 884 г.), добросовестно и точно исполнял все свои обязательства по отношению к Ма'муну, а затем и к его преемнику, Му'тасиму. Когда в 219 (834) в соседней с Хорасаном местности Талекан потомок Алия, Мухаммед ибн Касим, отважился на мятеж и при этом попал в плен, Тахирид тотчас же отослал его в Багдад. Что впоследствии, в эпоху происков Афшина, Абдулла встал на сторону халифа, было весьма естественно, так как возмутившийся, подстрекаемый Афшином испехбед Табаристана был подвластен наместнику Хорасана, и поэтому мятеж его касался настолько же самого Тахирида, насколько центрального правления. Само по себе это стремление действовать заодно с сюзереном было, конечно, вполне разумно до тех пор, пока власть халифа одновременно и внушала уважение и обещала поддержку в нужный момент. Но когда после смерти Му'тасима стали проявляться явные признаки начинающегося падения Аббасидов и усиливающейся распущенности турецких преторианцев, было бы умнее ограничиться охраной спокойствия в восточных областях, а халифат, с которым Тахириды, по крайней мере, как властители восточной Персии, не имели никаких общих интересов, — представить собственной его судьбе. Но такое ограничение себя и своей деятельности шло в разрез с природой гордого и честолюбивого рода Тахиридов. Подобно предку своему, Тахиру, этому поставщику царей, который убил одного халифа, а другому доставил халифский престол, потомки его желали и впредь распоряжаться судьбами мировой империи и рассчитывали, что сумеют одновременно и удержать за собой восток и ввести порядок в Ираке. Но для этого им недоставало уже ни силы, ни средств. Они приучились с тех пор жить расточительно и по-княжески. «Полный кошелек и посмертная слава не обретаются в одном и том же месте», — говорил обыкновенно Абдулла и поступал согласно с этими словами. Великолепное здание, которое он велел выстроить в Багдаде для временного пребывания своего и своих сыновей, и которое, со всеми принадлежащими ему пристройками, походило на маленький городок, далеко перещеголяло все дворцы первых сановников халифата. Щедрость Абдуллы, особенно по отношению к поэтам и ученым, казалась даже в те времена совершенно необычайной. Но зато, по-видимому, его заботы о военных силах подвластных ему областей отступали у него на задний план. Правда, лично он выказал себя великим, талантливым полководцем, а позже, там, где оказалось нужно, он проявил подходящую энергию, — но тем не менее время выяснило, что все же он слишком полагался на силу и значение своего дома, при нем именно и достигнувшие вершины своего могущества. Умирая (230=844 г.), он владел, вследствие многих новых земельных пожалований, — кроме собственно восточных областей, еще и Кирманом, Мидией, именовался также властителем Ирака, жестоко обираемого халифами и турками, — и носил титул главнокомандующего войсками государства и губернатора Багдада. Во всех этих званиях наследовал ему сын его, Тахир II (230—248=844—862). Утверждение ближайшего наследника получалось из Багдада всегда без малейшего затруднения. При Тахире II политические ошибки этой династии стали впервые заметны по некоторым их последствиям. Невозможность одновременно управлять в Нишапуре и находиться в Багдаде для исполнения приказания халифов должна была, наконец, стать понятной обеим сторонам. Вот почему явилось уже шагом вперед, что халиф Мутеваккиль в 237 г. (851) передал должности наместника Ирака и губернатора Багдада, только по имени принадлежавшие Тальхе, его брату Мухаммеду ибн Абдулле, и вместе с тем предложил ему переехать на постоянное жительство в столицу[7]. Подобное разрешение задачи, как бы оно ни казалось само по себе разумным, оставалось все-таки половинной мерой, которая не могла привести ни к какому существенному результату в наиболее важном вопросе.

 Что Тахиридам следовало бы освободиться совершенно от всякого участия в незавидном положении дел в Ираке, в этом они легко могли бы убедиться еще в том же 237 (851 — 2) г., если бы не были теми самоуверенными, гордыми людьми, какими они всегда были. Еще до того времени, когда Мухаммед переселился в Багдад, в Седжестане[8] стал сильно выдвигаться некий уроженец Боста, по имени Салих ибн ан Надр[9]. Во время волнений, вызванных хариджитами (т. II), ему удалось собрать значительные военные силы. Нужно думать, что силы эти состояли из воинственных обитателей соседних гор. Это было первое появление диких племен этих местностей, вмешательство которых должно было позже оказаться решающим в судьбах всего восточного ислама. Жители Седжестана приняли мусульманство, но во всем остальном они, по-видимому, остались такими же со времени принятия их в состав империи халифов, какими были и до того. По крайней мере теперь, как и раньше, во время случайных мятежей, они выказывали такую дикость и такое упорство, с которыми Тахириды еще менее могли справиться, потому что они упустили надлежащий момент для принятия нужных мер. Под маской добровольцев, сражающихся против хариджитов, Салих и его приверженцы скоро подчинили себе всю область. Тахир двинулся против них во главе войска, и ему удалось на время восстановить спокойствие. Но едва он возвратился в свою столицу, как снова разгорелась борьба между хариджитами и «добровольцами». В числе добровольцев находился один из сыновей простолюдина Лейса. Нам известны трое его сыновей: Я'куб, Амр и Алий. О молодости Алия у нас нет никаких сведений; Амр зарабатывал пропитание, отдавая в наймы ослов, а Я'куб занимался одно время ремеслом саффара, т. е. медника. Он был скупой на слова человек, и никто не видел, чтобы он когда-либо улыбнулся. Вечно погруженный в глубокое раздумье, он всегда опускал глаза вниз и отличался большой набожностью. Когда начались стычки «добровольцев» и хариджитов, Саффар бросил молоток и взялся за меч. Он скоро прославился, сделался первым лицом среди добровольцев, благодаря своей силе и храбрости. Всегда он сражался там, где битва была жарче, и с тех пор как удар меча одного из хариджитов рассек ему половину лица, у него образовался рубец, идущий через нос вкось по всей щеке и придававший ему действительно лютое выражение. В 247 (861) г. его товарищи по оружию, недовольные своим тогдашним полководцем, поставили во главе своей по общему избранию Я'куба ибн Лейса, или, как его обыкновенно звали, Саффара. Честолюбивый и дикий, но одаренный блестящими качествами полководца, Саффар сумел в скором времени ввести среди своих подчиненных порядок и дисциплину. Их влечение к войне и алчность к добыче стали все более и более разгораться благодаря постоянно увеличивавшейся удаче их оружия, вследствие чего отряды эти становятся вскоре бичом всех соседних стран. А за этот период времени Тахириды продолжают оставаться в бездействии. С 248 (862 г.) в Нишапуре после смерти Тахира жил сын его Мухаммед, в то время как одноименный с ним дядя его, Мухаммед ибн Абдулла, тщетно тратил свои силы среди арабов и турок в Багдаде. Из числа качеств, присущих его роду, Мухаммед ибн Тахир наследовал великодушие, благородство, щедрость, любовь к блеску и роскоши и склонность к наукам и искусствам. Но гордая беспечность предков выродилась у него в невоздержанно-беспутную лень и ничегонеделание. Он вовсе не унаследовал от первого Тахира его искусства править государством, а крайняя молодость еще более содействовала тому, что все его слабости выступали как можно ярче. Управление страны он предоставил своим дядьям и двоюродным братьям, так что в Табаристане ведал государственными делами Сулейман ибн Абдулла, брат же Сулеймана, Тальха, правил в самом Нишапуре, между тем как в столичном дворце Мухаммеда царедворцы и поэты кадили ему фимиам, а он сам поклонялся Бахусу. Этот беспечный, любящий роскошь сибарит был, конечно, далеко не равным противником того сурового полководца со страшным рубцом во всю щеку, который едва ли знал другое жилище, кроме полевой палатки, большею частью ел один лишь сухой хлеб, спал, не снимая сапог, и во всю свою жизнь находил удовольствие только в шуме и грохоте битвы, в довершение всего не имел равного себе соперника так же и в дипломатических уловках и лукавстве, основанных на превосходном знании человеческого сердца. «Если ты с кем-нибудь прожил сорок дней и не узнал доподлинно его характера, то не вникнешь в него и через сорок лет», была одна из любимых его поговорок. Сам он действительно хорошо знал всех, от халифа до последнего солдата и простолюдина, из среды которых он сам вышел. Все его слова, — позже он был так же скуп на разговоры, как и сначала, — носили печать лаконческой краткости и так превосходно попадали в точку, что всегда производили сильное впечатление на народ. Когда перед самой его смертью посланец халифа мутамида явился от имени своего повелителя для мирных переговоров в главную квартиру к все еще непобежденному и наводящему страх полководцу даже после поражения его при Дейр аль-Акуле (т. II), Саффар велел впустить к себе посланца, несмотря на то, что был болен. Подле Саффара лежал меч, ломоть грубого с отрубями хлеба и две или три луковицы. Когда посол передал миролюбивое свое поручение, больной ответил ему: «вот какие слова скажи от меня халифу: «я болен, — и если мне придется умереть, то тогда оба мы найдем покой, я от тебя, а ты от меня. Но если я выздоровею, между нами может быть разговор только с этим мечом в руках, пока я не получу полного удовлетворения или же пока ты не победишь и не столкнешь меня снова в ту темную безызвестность, где я, как прежде, должен буду довольствоваться вот этим хлебом и луком». Был ли бы Мухаммед ибн Тахир вообще в состоянии есть грубый хлеб и лук, — вещь довольно сомнительная, да и меч в его руках, если б он выступил даже во главе всего своего войска, навряд ли напугал бы нового Рустема. В то время как Саффар в столице своей родины — Зерендже, устроился совершенно по-домашнему и в 248 (862 г.) мог уже предпринять набег на Херат, злосчастное сплетение интересов Тахиридов с интересами приходящего в упадок халифата доставило ему вскоре такую удачную диверсию на Каспийском море, которая должна была быть решающей для дальнейших его успехов. Лица, находящиеся на службе у Мухаммеда ибн Абдуллы, продолжавшего жить и действовать в Багдаде, но имевшего в Табаристане разные имущественные дела, — возбудили неудовольствие в населении своими незаконными поступками. Брат Мухаммеда, Сулейман, бывший в то время младшим наместником области, тоже со своей стороны втянулся во все эти дрязги и поддержал интересы Мухаммеда. Тогда негодование и без того всегда трудно обуздываемого горного племени обратилось против самих Тахиридов. Население призвало алида Хасана ибн Зейда (т. II) и изгнало Сулеймана и его приверженцев из страны (250=864). Восстание распространилось быстро и на соседнюю область дейлемитов и дошло даже до Рей и Казвина, так что войска из Багдада, соединившись с войсками из Нишапура под предводительством Сулеймана, должны были совместно действовать, чтобы окружить возмутившихся. Борьба продолжалась с меняющимся успехом в течении года (251=865—6), пока, наконец, хоть временно Хасан был оттеснен в неприступные горы Дейлема. Однако уже в 255 (869) г. мы вновь видим его сражающимся с одним из турецких полководцев из Ирака, а в 256 (870) г. он уже опять сумел овладеть Табаристаном. В то время как эти события отвлекали большую часть сил Тахиридов, Саффар в 253 (867) г. ворвался в область Херата, разбил на голову тамошнего вице-наместника и овладел как самим Хератом, так и соседним Бушенджем. В том же году умер в Багдаде Тахирид Мухаммед ибн Абдулла: мы в свое время видели, как его двух сыновей натравил друг на друга халиф мутазз, и вследствие того влияние их дома потерпело крушение в Ираке. Сулейман пытался снова восстановить это потерянное влияние, отправившись с войском в Багдад в 255 (869) г. на призыв интригующего на все лады Му'тазза, как раз в то время, когда алид Хасан снова угрожал Табаристану, а Саффар готовился продолжать еще в более широких размерах свои разбойничьи набеги. Изречение, что боги сначала отнимают разум у того, кого намерены погубить, никогда, кажется, не оправдывалось так блистательно, как именно тут, при гибели рода Тахиридов, которые в последние годы своего существования точно были поражены слепотой. Правда, этой гибели их содействовала отчасти и неимоверно лукавая политика Му'тазза (т. II). Так, напр., когда Алий ибн Хусейн, наместник Фарса, желая воспользоваться явным падением дома Тахиридов, задумал отнять у них Кирман, халиф, по бессилию своему не имевший возможности непосредственно вмешаться в это Дело, не отказал ибн Хусейну в дозволении заручиться Кирманом, но одновременно даровал и Саффару наместничество в той же стране. Халиф надеялся, что оба соперника будут держать друг друга на почтительном расстоянии. Но он жестоко ошибся в оценке военной ловкости и силы бывшего медника. Саффар сделал сначала вид, будто он отступает перед полководцем Алия, Тауком ибн Муталиссом. Но когда этот последний удачно занял Кирман и стал после победы легкомысленно и беззаботно пировать, играть и пить, его хитрый противник нежданно-негаданно, как молния, бросился на него, взял его в плен и, не вынимая почти меча из ножен, овладел всей областью (255=869). Алый понял, что ему приходится напрячь теперь все свои силы: Саффар шел на него спешным маршем, всюду громко объявляя о преданности своей халифу, который будто бы — он лгал, конечно, — даровал ему наместничество не только в Кирмане, но и в Фарсе, и так же усиленно выражая негодование на теперешнего бессовестного наместника, который держит на службе курдов-язычников и позволяет им оскорблять и производить насилие над подданными — мухаммеданами. Что курды Алия обращались с народом так же мило, как и турецкая гвардия халифа, — весьма вероятно, но нельзя предположить, чтобы сыны горного Седжестана, проявлявшие себя чистыми волками в битвах, держали бы себя ягнятами в мирных сношениях с населением. Что грабеж шел со всех сторон — вещь доказанная. Однажды великий разбойничий повелитель Саффар сам весьма хладнокровно выразился так «мои солдаты — люди свободные, которых я держу и с которыми не могу расстаться прежде, чем будут исполнены все их желания». Но это, конечно, не мешало Саффару выдавать свое войско за бойцов и защитников веры; и они, и в особенности их предводитель всегда бьли «набожными добровольцами». Как бы то ни было, Саффар блестяще провел свою кампанию. Когда Алий с 15 тыс. солдат запер ему узкий проход, ведущий между высокими горами и рекой Кур в долину Шираза, Саффар велел своим всадникам снять доспехи и вместе со своим войском бросился прямо в реку. Переплыв через нее, враги неожиданно очутились у фланга войска Алия и, разрушив весь его боевой строй, разбили наголову оторопелых солдат раньше, чем те смогли проделать нужную перемену фронта. Сам Алий попался в плен, и с него, так же как и с Таука, бьши взяты в виде выкупа неслыханные суммы денег, все же остальное страшно разграблено. Тогда желания «свободных людей» бьши удовлетворены, и Саффар послал халифу в подарок, в качестве верноподданного наместника Кирмана и Седжестана, каким он теперь числился, мускуса, несколько верховых коней, охотничьих соколов и роскошных одежд. Затем он удалился со своей добычей, отказавшись на время от обладания Фарсом, хотя с милым намерением вернуться весьма скоро. Выполнить это намерение он решил в 257 (871) г., а так как в это время халиф Му'тамид, правивший с 256 (870) г., — или, вернее, дававший за себя править своему брату Муваффаку, — находился как раз в самой сильной борьбе с зинджами (т. II), то выбранный момент был действительно наиболее благоприятным для возобновления старой игры. Муваффак не имел ни малейшего желания видеть на собственной шее «наместника Седжестана» с его неразлучными спутниками-солдатами и отделался от угрожавшего ему посещения дарованием Саффару другого наместничества, подальше. В ущерб Тахиридам, которые уже не могли быть опорой для центрального правительства, — Саффару предоставили Балх, Тохаристан и всю местность дальше до океана и до индийской границы. Эти области бьши населены разными интересными народностями, так, например, кабульскими турками и их соседями, горными племенами Гур и Пушту.

Пусть, думал Муваффак, неудобный вассал съест о них себе зубы. Но могучий полководец удачно справился и с этой трудной задачей. Отняв Балх у Тахиридов и довольно еще умеренно опустошив его, он ворвался через проходы Гиндукуша в долину Кабула. В течение почти целого столетия ни одному наместнику не дерзала прийти в голову мысль коснуться самостоятельности турецких владык Кабула, и жители страны могли спокойно совершать свое индийское идолопоклонство. Теперь этому был положен конец. Чего не достигли первые великие мусульманские завоеватели, то было совершено Якубом-медником. Он увел в плен кабульского владыку со всеми его сокровищами и всеми его идолами, — и только с этих пор Кабул стал действительно мухаммеданской областью. Мы, вероятно, не ошибемся, если предположим, что все воинственные жители соседних местностей по личной охоте усиливали собой войска столь славного завоевателя, халифу же достались идолы побежденных, которые Саффар, вместе с другими подарками, как всегда, очень любезно послал в Багдад. Быть может, что они послужили назиданием Мухаммеду ибн Тахиру, но правитель государства Муваффак, наверно, взглянул на них с несколько смешанным чувством.

Пока эмир Седжестана был занять организацией обширных областей, которые он присоединял к своим владениям и которые, по достоверным сведениям, захватывали даже некоторые части Пенджаба, дела Мухаммеда ибн Тахира очень быстро портились. Алид Хасан, бывший теперь неоспоримым властителем Табаристана, ворвался в 258 г. (872 г.) в Джурджан, чтобы овладеть этой местностью. А так как Нишапур отстоит от границы этого восточного прибрежья Каспийского моря всего лишь на какие-нибудь 40 миль, Мухаммед ибн Тахир наконец-то собрался теперь с духом для защиты своей родной страны; но, как оказалось, слишком поздно. Победы храбрых его врагов, противодействовать которым он до тех пор почти что и не думал, — наполнили души преданных его династии подданных негодованием и страхом, а дурно расположенных к ней—склонностью к возмущению. В то время как войско его спасалось бегством перед отрядами Хасана (258 г.=872 г.), в разных местностях Хорасана, особенно в горном Кухистане, разгорались мятежи. Эти новые затруднения, совместно с разными другими, должны были, наконец, привести к катастрофе. За это время в Седжестане, в отсутствие Саффара, некий Абдулла ас-Седжезий (Седжестанец) поднялся против Саффара. Хотя, вообще говоря, устрашавший всех и победоносный полководец мог безусловно и смело довериться своему войску, но во врагах не могло быть недостатка у такого беспощадного забияки, как Саффар. Когда он вернулся на родину, мятежный Абдулла со своими приверженцами должен был быстро спасаться бегством и бросился в соседний Кухистан, где в заключение нишапурский властитель и Абдулла пришли к обоюдному соглашению, по которому беглец принял на себя охранение порядка на юге, на границе Седжестана. И повелителю, одаренному большей долей терпимости, чем Саффар, не могло бы понравиться такое непосредственное соседство мятежника. А так как Мухаммед ибн Тахир, высокомерный и гордый как всегда, наотрез отказался выдать Абдуллу, Саффар без дальнейших переговоров нагрянул с войском прямо в Хорасан. Когда гонец прибыл с этим известием во дворец Тахирида, Мухаммед только что удалился в свои покои для послеобеденного отдыха и, как всегда, заботясь исключительно о своих удобствах, строго запретил будить себя. «Ну, — объявил тогда гонец, принесший злополучную весть, — теперь уже скоро прибудет сюда тот, кто не побоится разбудить его».

Благодарность и верность — такого рода качества, которые, по-видимому, и в настоящее время еще реже встречаются в Персии, чем где-либо в других странах. Но и тогда самые знатные сановники государства поспешно отвернулись от слабого своего повелителя, войско его потеряло еще раньше свою энергию и бодрость благодаря предшествовавшим событиям, и таким образом всякое сопротивление оказывалось бесполезным. Беззаботный Мухаммед сумел придумать для своей защиты одну только достаточно безобидную выходку: он послал навстречу Саффару гонца с вопросом, может ли он предъявить назначение его халифом наместником Хорасана. «Вот мое назначение», — ответил Саффар, ударив рукой по мечу. А так как противник его не имел возможности спорить против столь веского довода, то решил подчиниться необходимости. Если судить по обычным приемам Саффара, победитель отнесся к побежденному на этот раз еще довольно-таки милостиво: он удовольствовался тем, что держал Тахирида у себя в лагере в не особенно тяжелом плену. Правда, избалованный князь должен был сопровождать отныне полководца во всех его странствованиях, причем, ему, вероятно, не раз суждено было лишаться послеобеденного сна, пока, наконец, в 262 (876) г. ему, после поражения Саффара, не посчастливилось вновь приобрести свою свободу. Но он воспользовался ею только для того, чтобы опять отдаться прежней роскошной и праздной жизни в великолепном своем дворце в Багдаде.

Саффар достиг теперь вершины своего могущества. Он был признанный, неоспоримый властитель всех стран между Оксусом, Индусом и океаном вплоть до великой персидской пустыни, включая сюда и Кирман, т. е. он владел, в общем, почти половиной всего халифского государства. Я намеренно следил шаг за шагом за блестящей деятельностью и успехами бывшего медника, чтобы вполне ясно обрисовать облик этого замечательного человека, хотя и не принадлежавшего к числу лиц, наиболее достойных в истории Востока, но зато к наиболее выдающимся. Теперь же нам пора двинуться вперед, вспомнив еще предстоящий нам длиннейший путь. Счастье — необходимое условие даже для самого могучего военного героя: со взятием Нишапура настал для Саффара тот момент, когда непостоянная богиня повернулась к нему спиной, быть может, именно лишь затем, чтобы дать ему случай выказать еще в более высокой степени всю его силу воли и всю устойчивость его характера. При осаде Хорасана Абдулла ас-Седжезий снова спасся бегством, но Саффар решил во что бы то ни стало овладеть им не только из одного упрямства, но также и для того, чтобы напугать всех тех, которым пример мятежника показался бы достойным подражания. Преследуемый Абдулла искал убежища у Алида Хасана, владения которого, охватившие в ту пору уже весь Джурджан, Табаристан, Дейлем, Казвин и Рей, и без того грозили ему опасным столкновением с довольно-таки бесцеремонным пограничным соседом. На требование, предъявленное Саффаром, и Хасан отказался выдать ему Абдуллу, что, конечно, оказалось достаточно веской причиной для могучего полководца, чтобы тотчас же нагрянуть на Джурджан и Табаристан. Но этим двум местностям, которые и по настоящее время доставляют немало хлопот всем владыкам Персии, суждено было положить предел удачам Саффара, подобно тому, как они же были причиной гибели Тахиридов. Сначала и тут Саффар сломил всякое сопротивление, но зато, по рассказам, в непроходимых ущельях Дейлема, в которые он дерзнул идти вслед за врагами, он потерял 40 000 человек. Наконец-таки в 260 (874) г. он по крайней мере добился хоть того, что бежавший между тем в Рей Абдулла попался ему в руки. Саффар казнил его, но ему не удалось помешать изгнанному Хасану в 261 (875) г. снова укрепиться в Табаристане. Разные обстоятельства были причиной того, что в это время Саффар сделал нападение на Фарс, где Мухаммед ибн Василь (т. II) стал более сильным, чем то казалось дозволительным бывшему меднику. К тому же, судя по прежним опытам, эмир мог рассчитывать здесь на более продолжительный успех, чем тот, который выпал на его долю среди скал каспийских горных ущелий. Мы помним, что он в самом деле завоевал Фарс и часть Хузистана, но затем, после тщетных переговоров при Дейр эль-Акуле, близ Тигра, впервые оказался побежденным войсками правителя государства Муваффаки в открытой битв (262=876 г.).

Непреклонный, пока возле хлеба и лука лежал еще и его победный меч, Саффар продолжал борьбу; но дальновидная политика правителя недаром всюду за его спиной восстанавливала против него врагов. Еще в 261 (875) г. в Хорасане вспыхнуло восстание, вызванное сторонниками павших Тахиридов, и Хусейн, более мужественный брат Мухаммеда ибн Тахира, сумел успешно разжечь это восстание. Одновременно Саманид Наср ибн Ахмед был непосредственно из Багдада утвержден в звании наместника Самарканда (т. II), чем для будущих времен на северо-восточной границе владений Саффаридов была создана могучая, соперничавшая с ними, область. Правда, понадобилось более десяти лет на то, чтобы Наср уладил различные внутренние затруднения, в особенности же достаточно неприязненные отношения к одному из своих братьев, живших в Бухаре. Но дружественный союз Саманидов с мятежниками в Хорасане, вследствие которого Саманиды заручились прикрытиями и защитой с тыла, — был заключен уже Насром давно и имел величайшее значение в борьбе с Саффаром. Так же и в Хорасане борьба эта велась из разных мест. Каждый военачальник, имевший под командой тысячу — Другую солдат, мог воспользоваться удобным случаем и, прикрываясь именем Тахирида или халифа, провозгласить себя повелителем какой-нибудь местности и затем вестиоттуда войну против других своих конкурентов. К этим подражателям старого Саффара, которых постоянно набиралось трое или четверо, воевавших друг с другом, — приходится еще причислить и повелителя Табаристана — Алида Хасана, а позже, после смерти его (270=884 г.), его брата Мухаммеда, которые, и тот и другой, имели дело то с одним, то с другим в облике друзей или врагов. Мы отказываемся передавать во всех подробностях эту войну всех против всех. Когда бывший медник, честолюбие которого перевернуло все вверх дном в столь счастливой до него стране, все еще занятый новыми планами против халифата, наконец, вследствие болезни, окончил беспокойную свою жизнь, 9 Шавваля 265 г. (4-го июня 875 г.) в Джундишапуре, — общее смятение достигло высшей степени, так что и тогда уже казалось почти немыслимым вообще положить ему конец. Несмотря на это, Амр ибн аль-Лейс, брат и наследник Саффара, не потерял мужества. По дошедшим до нас сведениям, этот человек обладал выдающимся дарованием государственного деятеля и уменьем ловко обращаться с людьми. Когда брат его возвысился до звания полководца, Амр отказался от своего ремесла, — отдачи внаем ослов, — чтобы вместе с другим своим братом Алием, третьим сыном Лайса, принять участие в неожиданном величии, выпавшем на долю их рода. Быть может, чувство ревности старшего брата к младшему помешало Амру еще при жизни Саффара играть более выдающуюся роль, подобно тому, как позже сам он тоже не поддерживал хороших отношений с третьим братом — Алием. Во всяком случае, нужно отдать ему справедливость, что он при самых трудных условиях мужественно продержался двадцать три года и несколько раз восстанавливал, по крайней мере хоть временно, бывшее государство своего брата. После того как войско признало его повелителем, он выкинул прежде всего очень умную штуку: торжественно подчинившись правителю государства Муваффаку, он этим обеспечил за собой назначение на должность наместника в Хорасане, Синде, Седжестане, Кирмане, Исфахане и Фарсе. То, что он, по крайней мере в первое время, не имел большого значения в Фарсе, мы узнали еще раньше (т. II), но с восточной стороны, после битв с переменной удачей, он все же укрепился, сумев ловко восстановить друг против друга разных мятежников. Даже более — одного из них он успел склонить на свою сторону. Таким образом, у него были совсем не дурные карты в руках, в особенности когда он в 268 (881—2) г. подчинил себе еще и Фарс и часть Хузистана. Но в 270 (883) г. у Муваффака после уничтожения зинджей развязались руки, и теперь медаль повернулась своей обратной стороной.

Амру поставили требование очистить Фарс, а также отазаться и от Хорасана в пользу Мухаммеда ибн Тахира. Когда же он не согласился выполнить эти требования, войска халифа двинулись против него (271=884 г.) и в 274 (887) г. он окончательно был вытеснен из Фарса самим Муваффаком. За это время, тоже в 271 (884) г. один из эмиров, сражавшихся в Хорасане, Рафи ибн Харсама, фактически овладел страной, и Мухаммед ибн Тахир был назначен наместником Хорасана только по имени, так как в действительности он и теперь, как с самого дня своего освобождения из плена у Саффара, постоянно жил и наслаждался жизнью в Багдаде, предоставив Рафи управлять страною вместо него. Таким образом у Амра оставался один лишь Седжестан и Кирман, пока в 279 (892) г. Рафи, отнявший в 277 (890) г. у Алида Мухаммеда ибн Зейда Табаристан, не возмечтал о себе слишком много и не задумал присоединить к своим владениям еще и Мидию. Энергичный Му'тадид, только что взошедший на халифский престол, объявил алчного своего вассала смещенным с его наместничества и снова передал Хорасан Амру, который не дал повторить себе этого два раза. После разных переменных событий Алид Мухаммед, разумеется, снова вмешался в дело. Рафи был убит 7 Шавваля 283 г. (17 ноября 896 г.), и кроме Хорасана Саффарид приобрел снова Табаристан. Но честолюбие его все еще не было удовлетворено, и ему пришла в голову несчастная мысль приняться теперь за Трансоксанию. Там умер в 279 (892— 3) г. Саманид Наср; брат его Измаил, который ему наследовал, был воинственный властитель; он отбросил назад войско Амра, проникшее уже до Бухары, и в то время как Амр приготовлялся лично переправиться через Оксус, Измаил предупредил его и, разбив при Балхе, взял в плен (Раби 287 г.=март 900 г.). Энергично пользуясь победой, он не только занял теперь страну между Балхом и Нишапуром, но пошел войной еще в том же году на Алида Мухаммеда, убил его и завоевал Джурджан и Табаристан. Таким образом, бывшие владения Саффарида большею частью отошли в руки Саманида. Один только Седжестан оставил Му'тадид Тахиру, внуку Амра. Сам же Амр был в 288 г. (901 г.) отправлен в Багдад и вскоре после смерти халифа (289=902 г.) умерщвлен здесь в тюрьме. Ни Тахир, ни дядя его — Лейс ибн Алий, пытавшийся оспаривать у Тахира его наместничество, не были вылеплены из того теста, из которого были сделаны их отцы. В конце концов, им пришлось уступить свою власть узурпатору, и когда вслед затем в Седжестане начались бесконечные мятежи, вызванные другими Саффаридами, Саманид Ахмед ибн Измаил, который 15 Сафара 295 г. (25 ноября 907 г.) наследовал своему умершему отцу, занял в 298 (910—911) г. Седжестан.

Два года спустя еще раз один из племянников Тахира, Амр ибн Якуб сделал неудачную попытку восстания. В конце 300 г. (в средине 913 г.) его отправили пленным в Бухару. С ним прекратилась эта столь краткожизненная династия; мнимые потомки ее играли позже некоторую роль среди газневидов, однако без выдающегося значения.



[1] Носителями национальных традиций и обычаев являются особенно д и х к а н ы, т. е. низшее земельное дворянство, значение которого сильно упало во время арабского владычества. Во многих местностях представители этого дворянства дошли до того, что занимали должности простых сельских старост, тем не менее они свято хранили воспоминания о лучшем прошлом.

 

[2] Мы не говорим уже о языке научном, термины которого были все сначала арабские, потому что долгое время книги, трактовавшие о догматах Корана, а также и вообще о других научных предметах, писались исключительно по-арабски. И в позднейшие времена до Сефевидов персы, за исключением истории, охотнее писали о научных предметах по-арабски, чем на своем родном языке, подобно тому как западноевропейские ученые в средние века предпочитали писать по-латыни.

 

[3] Если можно доверять словам Бируния, весьма почтенного и надежного ученого более поздних времен (V (XI) ст.) родом из Хорезма, то старинная династия, владычествовавшая па его родине, была иранского происхождения, и даже во времена мусульманских наместников она продолжала пользоваться здесь чем-то вроде местного самоуправления.

 

[4] Я ошибочно назвал (т. II) турком Афшина, родом из Ошрусены. Мне дружески разъяснили, что он несомненно происходил из старинного иранского рода, так же и самое слово Ихшид, которое я совершенно верно объяснил титулом «турецких предводителей в Фергане», находит объяснение в персидском языке. Отсюда следует, что, быть может, подобно тому, как сообщает Бируний относительно Хорезма, так и в Фергане во главе смешанного населения находилась маленькая династия иранского происхождения. Впрочем, наименование Тугдж, потомкам которого был затем дарован титул Ихшид, имеет все-таки турецкий облик.

 

[5] Замечательное исключение из этого почти на первый взгляд невольно приходящего в голову наблюдения составляет тот факт, что аль-Фарабий, величайший философ средневекового Востока, — был по происхождению турок (т. II).

 

[6] «Нух» арабское произношение библейского имени Ной (евр. Ноах).

 

[7] По вышеупомянутому, более правильному изложению следует исправить сообщенное мною (т. II) об этих происшествиях. Особенно же я прошу вместо «Мерва» читать Нишапур. Тут, в столице Хорасана, — Тахир и его потомки фактически имели свое местопребывание.

 

[8] Седжестан (позже произносилось Сейстан — лежащий на юго-восток от Хорасана) представлял собой древний Сакастан, получивший название от народности саков, одного из тех северных племен, о вторжении которых в Ирак упоминалось нами выше. Значит, население страны не было персидского происхождения, хотя она издавна и весьма прочно вошла в состав староперсидского государства. Седжестан — родила силача (техемтен) Рустема — самого могучего героя персидских легенд.

 

[9] Сведения о возникновении последующих событий неверны и отчасти противоречат друг другу; возможно, что волнения в Седжестане начались еще до 237 (851) и продолжались более или менее долго. Седжестан отделен от собственно Хорасана близлежащей горной страной Кухистан. Таким образом, сношения между двумя этими областями были весьма затруднены и тем самым открыт путь всяким вожделениям к самостоятельности со стороны Седжесгана. Но вместе с тем нас сильно удивляет то обстоятельство, что при появлении вновь хариджитов и добровольцев около 245 (859) г., мы ровно ничего не слышим о каких-либо решительных мерах или действиях, предпринятых Тахиром. Он предоставляет область самой себе, пока восстание не добралось, наконец, до Херата и Балха. После убийства Мутеваккиля (247— 861) бездействие Тахира, хотя и ошибочное и неразумное, все же может быть, по крайней мере, объяснено желанием сохранить в целости силы Хорасана, чтобы в нужный момент противопоставить их все разрастающейся путанице в западных областях. Но до указанного года бездействие Тахира кажется просто непонятным. О событиях, сообщаемых нами в тексте, ничего не говорит историк Я'кубий (изд. Ношкта, П, 605), который жил сам во второй половине III (IX) ст., специально занимался историей Седжестана и Хорасана и писал о династии Тахиридов. Мы были бы вправе предположить, что такой писатель, который во всем остальном выказал себя заслуживающим полного доверия и очень знающим, должен был бы верно описать и эти события. Но у него в указанном месте нет ничего ровно, кроме сообщения, что Якуб Саффар, во главе добровольцев, и с дозволения Мухаммеда ибн Тахира (значит, после 248=862 г.) сражался против хариджитов в Седжестане. Необходимо дальнейшее разъяснение, прежде чем можно вывести обо всем этом вполне точное суждение.

 



 
 

Рейтинг@Mail.ru