Август Мюллер История Ислама

 
 

Август Мюллер

История Ислама

ПЕРСИДСКАЯ НАЦИЯ


Много удивительных вещей повествует старик Геродот про чужие страны и чужие народы, а в числе этих удивительных вещей чуть ли не самой удивительной является его утверждение о персах, будто бы они своих сыновей с 5 до 20 лет обучали лишь следующим трем наукам: ездить верхом, стрелять из лука и говорить правду[1]. Хотя чересчур мудрствующие старинные и, к сожалению, так же и более новые критики упрекают отца истории в легковерии или даже в неправдивости, но в большинстве случаев течением времени блистательно выяснилось и все еще продолжает выясняться полнейшая неосновательность подобного обвинения. Однако, приписывая персам правдивость, Геродот, действительно, — если можно так выразиться, — попал впросак. Так и вижу перед собой хитрую физиономию того лукавого иранца, который, обращаясь к многостранствовавшему ионийскому гостю с ласковой любезностью, среди других, более или менее верных сообщений, подсунул ему этот рассказ о правдивости персов. Оправданием подобного сообщения могло бы разве служить лишь то соображение, что персидский характер уже от природы до того склонен ко лжи, что его не в состоянии изменить пятнадцатилетнее вдалбливание любви к правде. Очевидно, что добрый наш Геродот не проник в иронический смысл сообщения, переданного ему восточным человеком; но еще труднее объяснить, как мог вообще столь рассудительный Страбон, более чем 400 лет спустя, почти дословно списать у Геродота эту его фразу о персах[2], так как в указанный 400-летний промежуток времени римляне, не менее греков, имели достаточно случаев убедиться, насколько персам присуща любовь к правде? Хотя навряд ли следует относиться серьезно к частым жалобам римлян на лживость парфян[3], а также к тому добродетельному возмущению, с которым они умеют рассказывать о вероломстве греков и пунийцев. С их стороны это просто-напросто та самая высочайшая степень лицемерия, которая составляет наиболее непривлекательную основную черту этих сыновей волчицы[4].

Впрочем, в данном случае мнение римлян оказывается, действительно, верным. Персы, или точнее, различные ветви иранского племени, все, без исключения, слишком остроумные люди, чтобы решиться говорить неприкрашенную, голую истину. Точно так же и современный нам перс лжет не потому, что он, как большинство людей, вынужден это делать, или же, как весьма многие, — потому, что ложь приносит им выгоду, а просто-напросто потому, что у него неправдивость — коренная природная черта характера и что ему приятно как можно изящнее блеснуть таким прекрасным дарованием. В самой отдаленной глуби истории этого народа, в которую мы только в состоянии проникнуть, — везде находим следы, указывающие на коренную принадлежность персам упомянутой нами некрасивой черты характера. Книга, которая в изящной форме заключает в себе всю серьезную жизненную мудрость, и теперь еще чуть ли не с молоком матери переходящую в плоть и кровь всякого перса, а именно, «Розовый сад» Сзади, — содержит пространную главу о правилах обхождения с людьми, другую главу о выгоде молчания, но ни одной о преимуществах правды. Там же, где поэт случайно коснется этого вопроса, он умеет только подчеркнуть практическую выгоду правды.

«Кто привык говорить правду, если однажды согрешит — позволительно; но кто уже известен по своим лживым речам, то, если скажет и правду, ему не поверят»[5].

Отсюда до изречения Мирзы Шаффи: «Кто лжет, того нужно бить», расстояние, очевидно, значительное. Но, как известно, Мирза этот не перс, а турок из Генджи, или, еще вернее, немец из Ганновера.

Остальные сообщения Геродота по поводу персов заслуживают гораздо более доверия. Персы были искони превосходные всадники да и в настоящее время остались таковыми. Перед иностранцами, посещающими Персию, жители этой страны могут блеснуть разными рыцарскими упражнениями, и хвала, расточаемая им за ловкость на конных ристалищах и при бросании копий, как нельзя более единодушна. Не имея ни малейшей склонности к мореплавание и морю[6], персы с удвоенной горячностью посвящают себя искусству верховой езды и коннозаводству с мирными и военными целями. Впрочем, на войне успех дела редко соответствует тому усердию, с которым они им занимаются. Персидский народ вовсе не представляет из себя трусов, нет, — хотя, впрочем, и в Персии, как и во многих других странах, сильно изнеженное городское население лучше сражается языком, чем мечом, — но даже и современный нам персидский солдат  способен на геройскую храбрость и презрение к смерти лишь только тогда, когда его вдохновит пример полководцев[7]. Персидскому солдату недостает одного — выдержки. Если ему, пока еще не потух первый его пыл, удастся взять верх над неприятелем, он держится превосходно. Если же случайное, быть может, даже совсем ничтожное происшествие делает для него сомнительным успех, он тотчас же считает все дело потерянным, и тогда уже ничто не в силах удержать его от позорного бегства. Перс — человек крайне впечатлительный; он воспринимает быстро и быстро меняет настроение, так что эта зависимость от всяких случайных впечатлений хоть отчасти может объяснить, почему во все времена персидские армии могли одинаково и храбро сражаться, и давать себя разгонять часто до смешного незначительным по числу греческим или арабским полкам. Те же самые обитатели восточных провинций Персии, которые со времени битвы при Нихавенде подчинялись обыкновенно почти безо всякого сопротивления всякому набегу арабов (т. I), после столетнего рабства, при Абу Муслиме, в два года неодолимым натиском отбросили за Тигр своих, правда, находящихся в распрях между собою, властителей, (т. II). Подобный народ, всегда обладавший подвижностью и предприимчивостью, соединенный при благоприятных обстоятельствах воедино могучим владыкой, — как бы он ни назывался: Кир, или Ардешир, или Аббас Великий — всегда способен во всякое время быстро и победоносно завоевать себе преобладающее положение среди остальных народов. Но гораздо менее способен он отвратить от себя напор врагов, как только этим последним благоприятствует первая удача. К этому приходится добавить еще кое-что. Подчинение отдельного лица общественным интересам не составляет, как мне кажется, нигде в мире прирожденной склонности какого бы то ни было народа, но обыкновенно склонность эта является как следствие государственного развития. Чем раньше выяснится необходимость такого подчинения в маленькой или большой общине, тем лучше для нее. Как известно, некоторые из таких общин никогда не были в состоянии понять эту необходимость; к таким общинам принадлежат на западе кельты и (надеемся, теперь уже ненадолго) — немцы, а на востоке — персы. Все новейшие путешественники, расточая похвалы умственной живости и величайшей даровитости персидского народа в противоположность большинству других восточных народов, единогласно заявляют о том, что персы лишены всякого влечения к общественным делам. Мы уже видели (т. I), как великие сатрапы, вследствие полнейшего отсутствия патриотического духа, сами содействовали покорению Персии арабами. Это отсутствие патриотизма должно было вдвойне тяжко ощущаться после того, как иноземцы захватили в свои руки всю страну. Живо чувствуемое всюду отвращение к чужому племени и его новой религии, ярая ненависть к алчности угнетателей, все же не были в состоянии, даже после пробуждения от первого ошеломляющего удара, — вызвать в Персии действия сообща, пока наконец отдельные части населения не связала одна могущественная соединительная нить, последствие тех государственных мер Омара, по которым большинству населения оказалось весьма выгодным хоть внешним образом принять ислам (т. I). Эта мера отделила сначала вновь обращенных персов от их оставшихся при старой вере соотечественников такой преградой, которая должна была значительно усилить последствия прежнего их партикуляризма. Но после того как персы приняли магометанство, они, наконец, поняли, что обещанная им, в случае их перехода в ислам, равноправность с арабами в действительности существовала только на бумаге, и только когда это обстоятельство заставило их еще ярче и живее почувствовать и без того достаточно заметное для них приниженное их положение сравнительно с положением чужестранцев, — могла снова зайти речь об общности чувства всех отдельных членов нации. Но отсюда до совместного действия было еще достаточно далеко. За исключением некоторых элементов особенно энергичных, или же провинций, огражденных в деле сопротивления более благоприятным естественным местоположением (т. I), никому решительно не пришло в голову, после того как удача так явно встала на сторону арабов-врагов, лезть на рожон. Хитрый, склонный к неправдивости народ бессознательно избрал наиболее, по тогдашним обстоятельствам, пригодный выход для сохранения в неприкосновенности в главных чертах хотя бы внутренней своей самостоятельности, изменив новую веру по своим потребностям. Средства к этому были им даны самими арабами, — во всемирной истории встречается подчас комизм. С тех пор как Омар признал поклонников Зороастра «владетелями письмен» и этим самым уделил старой вере ту же терпимость, которой пользовались христиане и евреи (т. I), персам не представлялось уже необходимости, по крайней мере в форме прямого принуждения, — переменить религию. Впрочем, позже магометане стали все более и более считать вероисповедание огнепоклонников идолопоклонством и все чаще стали им вовсе запрещать совершение их богослужений. Однако мы знаем, что во многих провинциях, особенно в Азербайджане, в неприступном Табаристане, в Хорасане и в мидо-персидских горах, — еще целые столетия огонь хранился неугасимым в храмах Зороастра. Даже и теперь имеется в Иезде горсточка гебров[8], которая не устает, несмотря на всякие притеснения, твердо держаться старой веры. Но при своей склонности к обману и хитрости, народная толпа в большинстве местностей все же нашла удобнее для себя принятие магометанства, особенно с того времени, как появление ереси в самом лоне арабской религии дало возможность, даже после перехода в новую религию, сохранять известного рода независимость. Борьба из-за халифата и смерть Алия и Хусейна представили персам желанный ими случай, даже более, дали им возможность пользоваться именем властителя, который когда-то избрал себе столицей город Куфу расположенный наполовину на персидской земле, — как знаменем или военным кличем, соединяющим всех недовольных, знаменем, одновременно носящем на себе и магометанские краски, и вместе с тем враждебным правительству. Ничего не могло быть удобнее для персов, даже если бы это знамя было бы нарочно выдумано для них.

Насколько это совпадение должно было оказаться впоследствии роковым для арабов и для ислама, мы уже не раз имели случай подчеркнуть. Здесь же, не иначе, конечно, как только самым беглым образом можем напомнить о начавшейся с момента восстания Мухтара (т. II) длинной нити внутренних неурядиц (т. II), в заключение приведшей к тому, что соединенные усилия арабских и персидских мечей одолели сирийских арабов, и власть из рук Омейядов перешла в руки Аббасидов (т. II). Нам уже тоже небезызвестно, как во все время, пока длилась примирительная политика Мансура и Бармекидов, умеренные среди персов держали сторону той династии, которая не только выказывала им терпимость, но давала им даже участие в управлении государством (т. II). Нам известно также, что благодаря этому обстоятельству умеренные персы попали во враждебный лагерь по отношению к своим соотечественникам, принадлежавшим к партии крайних шиитов, — нам известны постоянно продолжавшиеся (т. II) восстания этих последних (т. II), разрушение политики примирения вследствие братоубийственной войны между Амином и Мамуном (т. II) и фактическое отпадение восточных провинций от государства, вызванное Мамуном, который передал генерал-губернаторство этих провинций Тахиру перешедшее затем к его потомкам (т. I). Но раньше, чем снова поднять брошенную нами нить рассказа и проследить дальше самостоятельное развитие персидского государства, считаем теперь как раз уместным выяснить, что, собственно, в течение этих двух столетий со времени арабского завоевания, сталось в Персии с исламом как религией, и каким изменениям ему предстояло еще подвергнуться здесь.

В конце II и в начале III столетия существовали на Востоке рядом с теми группами крайних шиитов, которые едва еще прикрывали некоторыми формальными выражениями свои коммунистические и пантеистические воззрения, и еще три другие религиозные партии, именно умеренные шииты, му'тазилиты и правоверные. Умеренные шииты не только отрицали права павшего халифата Омейядов, — это же делали и му'тазилиты и правоверные, — но стали уже смотреть косо на первых трех халифов, — Абу Бекра, Омара и Османа — и стали более или менее ясно высказывать, что и эти халифы несправедливо отстранили Алия от имамата, принадлежащего ему по праву после смерти пророка. Во всяком случае всем этим шиитам, даже самым миролюбивым, казалось, что раз Алий пробыл халифом хотя бы короткое время, законными наследниками халифата непременно должны были быть одни только его потомки. Тем не менее умеренная партия не встала сначала в явную оппозицию к правлению Аббасидов (т. II) и удовольствовалась тем, что почитала втайне тех из потомков Алия, притязания которых на имамат оказывались в данное время наиболее законными. Но так как эти потомки Алия удивительно быстро размножались (т. II) и достоверные письменные изображения и родословного дерева при разбросанности отдельных лиц по всему государству оказывались немыслимыми, то почти само собою разумеется, что и тогда и позже в шиитских кружках должны были держаться различных мнений относительно вопроса, кто из этих потомков имел как раз в данный момент наибольшее право быть имамом? Следствием такого разногласия было распад умеренной шиитской партии на множество маленьких подразделений, причем различие их взглядов нигде не было принципиальным и не исключало возможности прийти при надобности и к общему соглашению и к соединению под знаменем победоносного вождя. В общем приверженцы этого направления могли казаться безвредными охранителями легитимистской фантазии; тем более, что они не выказывали особенной охоты вступать в борьбу с правоверными[9]. А что касается придворных богословов — му'тазилитов, то с ними они имели даже различные точки соприкосновения. Для того, чтобы оправдать богословским доводом возвышение Алия над другими товарищами пророка, шиитам приходилось подыскивать подходящие цитаты в Коране и в преданиях. Первое оказывалось возможным благодаря несколько свободному, с течением времени все более и более переходившему в аллегорию толкованию Писания, толкованию, которое, по крайней мере вначале, близко сходилось с рационалистическими толкованиями му'тазилитов. Опираться же на предание можно было, только отрицая правильность многих признанных правоверными отдельных преданий и изобретая взамен их новые, в которых для восхваления Алия был бы выведен сам Мухаммед, как лицо, признававшее право Алия на имамат. Нам уже известно, как со всех сторон, с первых же времен ислама, наивно производилась переделка и изобретение преданий (т. II). Систематичная критика и кодификация этих преданий в смысле ортодоксальности началась, правда, уже в начали II (VIII) столетия, но, разумеется, не могла считаться руководством для шиитов и свободомыслящих. Как бы то ни было, во время владычества первых Аббасидов, все три партии жили довольно мирно друг подле друга, правоверные имели перевес в арабских местностях государства, шииты — в персидских, а му'тазилиты преобладали в Ираке, но все эти три направления имели в то же время многочисленных приверженцев и во владениях, где преобладали другие две партии. Особенно же в Ираке народная толпа держалась правоверия, воззрения же му'тазилитов разделялись преимущественно образованными классами, в то время как среди них же насчитывалось также достаточно шиитов. Все лица арабского происхождения, проживавшие в персидских местностях государства, т. е. в особенности большая часть городского населения, — склонялась тоже к правоверию. Нигде, однако, не было заметно наружного разлада; дело шло тут, по-видимому, о богословских направлениях, которым соответствовало настроение умов народных масс.


Но именно в этом-то настроении умов и крылась опасность для арабов, и с того времени, как старое противоположение между персами и арабами в политике снова проявилось, стало выясняться, что за легитимистскими фантазиями кроются совсем иные вещи, а именно: национальное отвращение персов к чуждому племени завоевателей и такое понимание ислама, благодаря которому под прикрытием внешним образом усвоенной арабской религии самую эту религию начали извращать и обратили в средство борьбы против всего арабского. Это извращение ислама продолжалось еще быстрее с того времени, как Мутеваккиль, из преданности и угождения к правоверию, объявил войну как свободомыслящим, так и шиитам (т. II). Цель этого постепенного извращения была, наконец, достигнута только через несколько столетий: она заключалась в том, чтобы почитание Алия и его сыновей, Хасана и Хусейна, и отвращение к первым халифам, как к представителям арабского мира, обратить в настоящую персидскую религию и низвести одновременно религиозные догматы и обряды ислама до пустых формул. Как быстро все это шло, мы усматриваем хотя бы из того, что, например, уже у Фирдрусия (+411=1020) Алий и Мухаммед наделены одинаковыми правами[10], и что еще раньше (351=962) по приказанию шиитского султана из семьи Бундов, к величайшему негодованию суннитских жителей Багдада, на дверях мечетей была прописана торжественная формула проклятия Абу Бекра, Омара и Османа, правда, пока еще не называя прямо имен, но ясно указывая лица[11].

Около того же времени произошла перемена во взглядах умеренных шиитов, которая превратила их из полуполитической в чисто религиозную партию. Где следует, было упомянуто, что после 260 г. (873—4) сильно разрослась среди шиитов секта «Почитателей двенадцатого», т. е. тех почитателей Алия, которые двенадцатого его потомка — Мухаммеда ибн Хасана, считали за махдия или ожидаемого восстановителя законного престолонаследия. Что побудило их отказаться от этой надежды, так и осталось невыясненным; быть может, причиной тому был новый блеск и сила, пролитые около этого же времени на халифат Аббасидов халифом Муваффаком (т. II). Как бы то ни было, позже, когда секта «Двенадцати» стала все более и более выступать на передний план, одним из догматов ее было верование, что уже в ранней юности Махдий исчез в пещере близ Самарры[12]. Впоследствии же он будто бы часто являлся своим почитателям во образе тех или других верующих, имена которых и приводятся. Последний раз он явился в Багдаде в 328 (940 г.), а теперь Махдий вернется только лишь в последние дни перед концом мира. В переводе с шиитского языка предание это означает, по-видимому, что до указанного года некоторые лица из секты «Двенадцати» желали взять на себя роль махдия, но что в это самое время в Багдаде случились такие обстоятельства, вследствие которых оказывалось более благоразумным отказаться от мечты фактически овладеть властью для действительных или же вымышленных потомков Алия и ограничиться одним религиозным почитанием их предков, особенно же самого Алия и его сыновей. Обстоятельства эти должны были, в сущности, заключаться в том, что Ираком овладела династия, благосклонно относившаяся к шиитству, но не имевшая ни малейшего расположения отказаться от халифата в пользу какого-либо потомка Алия. И действительно (т. II) мы припоминаем теперь, что как раз в 334 г. (945) Буид — Му'ызз-ад-даула завоевал Багдад, вырвал власть из рук, Аббасидов и тотчас же взял под свое покровительство шиитизм. Этим не только объясняется, почему учение «Двенадцати» приняло указанный нами оборот, но также, почему это учение, теперь весьма сподручное для светской власти, вытеснило мало-помалу все остальные формы умеренного шиитизма, пока, наконец, в 908 г. (1502), после побед первого из Сефевидов, Измаила, упомянутое учение было возведено в господствующую религию названным шахом, основателем персидского государства. Мы знаем точно все подробности учения «Двенадцати» во время династии Сефевидов, и оно в главных чертах сохранилось неизменным и в настоящее время. Считаю уместным во главе этих страниц, посвященных персидскому народу, дать очерк классической формы шиитизма, подобно тому, как истории арабских времен ислама я предпослал изложение суннитских догматов.

Мы не долго остановимся на изложении этого учения, так как по важному замечанию одного из знатоков страны[13] и как вытекает из указанного нами постепенного развития его, суть этого учения составляет собственно одно только отрицание, прямое, точное и молчаливое отрицание. Главный догмат учения отрицание законности первых трех халифов — Абу Бекра, Омара и Османа, а также отрицание исходящих от них и окружающих их суннитских преданий и замещение авторитета этих преданий преданиями (хадисами), приписываемыми Алию его приверженцами. В той страстности, с которой еще и до сих пор шииты ненавидят особенно Омара, завоевателя Персии[14], слышен отзвук старой злобы великого народа против чужеземного владычества. И одновременно весь тот восторг, которым подобный народ может воспылать к своему национальному покровителю и герою, нашел себе выражение в том мечтательном поклонении Алию и его сыновьям, Хасану и Хусейну, которым проникнут всякий перс. К мухаммеданскому символу веры: «Нет Бога, кроме Бога, и Мухаммед его пророк» шииты добавляют: «И Алий наместник Бога»[15]. Отношения верующей католички к Мадонне, например, навряд ли теплее и сердечнее, чем отношения перса к своему Алию. Правда, что прямо воплощением Божественного существа считают Алия только члены особой секты, именуемой «Али Илахи», — т. е. боготворители Алия[16], — но, в сущности, для всех остальных не Аллах и его пророк, а Алий — настоящий предмет религиозного поклонения[17]. Как видно, к явному отрицанию первых халифов здесь присоединяется и молчаливое устранение самого арабского пророка. Та же черта, отнимающая у лиц и предметов их истинное арабско-исламское значение, ясно заметна и в других частях религиозного учения шиитов. Правда, за Кораном признается значение Божьего слова, но его прямой смысл извращен аллегорическим толкованием, которое в сути своей сводится к подсовыванию разных преданий и сказаний об Алий, о которых ни Аллах, ни его пророк, которому приписывают их, никогда не могли иметь и помышления. Наконец, еще до конца 4-го (10-го) столетия шииты не отступили даже перед прямым своевольным изменением буквы Писания, текст Корана дополнили подложным текстом, чтобы этим путем получить свидетельство в пользу уравнения Алия с пророком Аллаха. Нетрудно представить себе, что такое при подобных данных изображают собой предания, которыми шииты заменили Сунну: «Я — город, а Алий — врата к этому городу», гласит это предание устами пророка; и даже Мухаммед договорился будто бы до следующей фразы, сильно отдающей учением о божественном воплощении: «Алий составляет часть меня, а я — часть его»[18]. Рука об руку с этим вместе идет и стремление вообще сузить всякое значение Корана. Заодно с му'тазилитами и шииты исповедуют учение о божественном происхождении Писания. Но если и не ясно выраженными словами, то по сути вещей у них получается такой вывод, что вообще не следует слишком точно придерживаться буквы Писания. Неуважению богословов к тексту соответствует то, что в настоящее время в народе больше интересуются жизненными правилами Саадия и песнями Хафиза, чем содержанием божественного откровения.

Тем же самым стремлением по возможности дальше отстранить все арабское был вызван и шиитский догмат об «имамате». Правда, сунниты и в настоящее время верят, что первые преемники Мухаммеда, Абу Бекр, Омар и Осман, были отмечены особенными Божьими дарами и милостью, но им и в мысль не приходит отказывать Алию в тех же свойствах. Кроме того, одновременно с названными четырьмя лицами они признают выдающуюся степень святости еще за целым рядом других товарищей пророка. Исторические факты настолько уважаются ими, что они уже не оспаривают больше ни у Омейядов, ни у Аббасидов законности их бывшего владычества. С тех пор, как Сунна заместила собой прямой авторитет халифа как главы общины (имам), все это не имеет уже больше существенного религиозного значения. Совершенно иначе у шиитов. Легитимистская теория, благодаря которой французские партии насчитывают Людовика XVII и Наполеона II, проведена шиитами с такой последовательностью, что они вместо первых халифов, Омейядов и Аббасидов, считают имамами Алия и одиннадцать его потомков и признают этих имамов, т. е. опять-таки отрицание арабского владычества стало у них религиозным догматом, и именно догматом существенной важности. Само собой разумеется, что первым имамом считается Алий, которому будто бы сам Мухаммед, — снова явная ложь, — передал право наследовать ему. За Алием следуют его сыновья 2) Хасан и 3) Хусейн, и затем по прямой линии потомки Хусейна 4) Алий II[19], прозванный «Зейн аль-Абидин» («Украшение благочестивых»), 5) Мухаммед аль-Бакир («Искатель правды»), 6) Джа'фар ас-Садик («Правдивый»), 7) Муса аль-Казим («Владеющий собой»), 8) Алий III «ар-Рида» (по персидскому произношение «Риза» — «любимец Аллаха»), 9) Мухаммед II «аль-Джевад» («Великодушный»), 10) Али IV аль-Аскерий (Воин), 11) Хасан II «аль-Хамт» («Горький плод»[20]), 12) Мухаммед III «аль-Махдий», скрывшийся имам, появление которого ожидается для восстановления царства Божьего на земле в последние дни мира, перед светопреставлением. Изо всех этих потомков Алия, кроме последнего и самого Алия с его сыновьями, мы знакомы также уже и с восьмым имамом Алий-Рида: он жил во времена Ма'муна и благодаря влиянию своих персидских приверженцев играл видную роль в то время, когда Ма'мун желал устроить примирение между Аббасидами и Алидами. Он сделался зятем Ма'муна, хотя за эту честь ему вскоре пришлось расплатиться жизнью (т. II).

Мечеть в Мешхеде[21] близь Туса, где схоронен Алий-Рида, наравне с святынями Неджефа и Кербелы, где погибли Алий и Хусейн, и часовней над гробницами седьмого имама, Мусы, и дочери его, Фатимы[22], в мидийском местечке Кумме, — свидетельствуют о высочайшем почитании, с которым шииты относятся ко всему, имевшему какое-либо касательство к их двенадцати имамам, — почитании, основанном только на том, что эти имамы считаются ими жертвами суннитской несправедливости и преступности.

Об остальных догматах и религиозных заповедях, предписываемых исламом, можно сказать в общем, что шиитизм менее всего извратил те из них, которые не интересовали персов. Относительно понятия о Боге персидские богословы держались различных взглядов по вопросу, следует ли или не следует вести речь о божественных свойствах (т. I), но это у них не считается вовсе существенным вопросом, также и на предопределение они смотрят довольно широко, и свободной человеческой воле у них все еще оставлен достаточный простор. Значит, и в том и в другом вопросе они опять-таки стоят близко к му'тазилитам. Но по крайней мере в настоящее время у них обращается весьма мало внимания на эти метафизические умствования: образованные классы исповедуют большею частью довольно таки пантеистические воззрения, которые уже исстари нашли в Персии плодородную почву и сильно развились, особенно благодаря распространенному здесь суфизму (т. II). Учение о последних событиях (т. I) даже в день воскресения мертвых уделяет Алию наряду с Мухаммедом первое выдающееся место; в качестве заступника, оно присуждает к мучениям ада в числе других неверующих и всех противников двенадцати имамов. Своеобразно то, что из числа религиозных обязанностей придается несоразмерное значение очищению: оно считается собственно среди всех религиозных обрядов самым существенным. Молитва разнится лишь в незначительных чертах от формул, употребляемых суннитами; более всего замечательна эта разница в призыве к молитве (т. I) — особенно вследствие добавления слов: «собирайтесь для лучшего из дел», т. е. таких слов, которые часто изображают собою настоящий шибболет[23] шиитского вероисповедания. Молитва по пятницам в мечетях вообще не обязательна и произносится благочестивыми людьми всегда в одиночку, так как, со времени исчезновения двенадцатого имама, нет того, который имел быть заступником и молельщиком всего прихода. Пост в месяце Рамадане по виду исполняется еще строже шиитами, чем суннитами; на деле же с обычной персидской хитростью он нарушается втайне гораздо чаще, чем то дерзнули бы сделать сунниты. Паломничество к святым местам — излюбленная мечта персов, но путь в Мекку открылся для них лишь недавно, да и теперь персы направляются туда очень редко. Вследствие наследственной их вражды к туркам, последние закрывали шиитам в течение целых столетий проезд в Аравию. Только с царствования султана Абдул-Меджида (1839—1861) им разрешено вступать на турецкую территорию в облике паломников в Мекку. Но лишь немногие пользуются этим разрешением, большинство же довольствуется возможно частым посещением священных гробниц своих имамов, в особенности же гробниц Алия и Хусейна в Неджефе и Кербеле и Алий-Рида в Мешхеде. Посещение этих местностей кажется им настолько желанным, что уже с древнейших времен" благочестивые персы, владевшие нужными для того средствами, завещали перевезти свой прах и похоронить его в подобных священных местностях. Такое предсмертное желание исполнялось всегда добросовестно. Еще и в настоящее время из величайшей дали, даже из Индии, тянутся длинные караваны, везущие на верблюдах гробы умерших в мечети с гробницами почивших имамов, чтобы здесь опустить мертвецов в последнее место их упокоения. Горе путешественнику, которому встретится подобный караван, везущий мертвецов: запах разлагающихся трупов просто невыносим, — и если несчастный не один, то он в довершение всего будет еще вынужден выражать удовольствие, потому что бренные остатки столь благочестивых людей должны, конечно, издавать приятное благоухание.

Виртуозность лицемерия, просто поражающая в подобных караванах, основана на той склонности иранцев ко лжи и обману, о которой мы уже говорили в начале этой главы, и в различных случаях проглядывает та же самая склонность в нравах народа, за исключением этой черты столь вообще умного и милого. При самом сильном желании нельзя было изъять из Корана запрещение пить вино. Поэтому благочестивый перс предоставляет евреям приготовлять презренный напиток, но пьет он его сам, хотя в большинства случаев тайно. Особенно славятся в этом отношении жители Шираза, в окрестностях которого растет лучший виноград.

Так и быть, о виночерпий,

Пусть всех обойдет круговая чаша.

Подавай ее сюда!

Такими словами начинается книга песен величайшего поэта Шираза — Хафиза, в доказательство того, что и в XIV ст. дело обстояло там точно так же, как и в настоящее время. Но ввиду того, что и религии следует отвести надлежащее место, эти строки официально толкуются так: круговая чаша с вином, которой виночерпий Хафиза обносит всех присутствующих, означает вино божественного милосердия, опьяняющее человека божественною любовью. И когда перс, — вдоволь насладившись жизнью и ее удовольствиями, которыми он по временам пользуется даже до безобразия, достигает 50-летнего возраста, он обыкновенно делает «таубэ», т. е. он приносить покаяние, имея в виду с этих пор серьезно подумать о жизни и достойно подготовиться к загробному существованию. Подобный нравственный переворот случается иногда и в других местах, кроме Персии, но нигде он как здесь не представляет собой, так сказать, официального характера. Существует рассказ о подобном «покаянии», относящийся к 437 (1045) и записанный со слов самого «покаявшегося» — и весьма почтенного перса, Насири Хосрау, потомка имама Алия-Риза, — которому, кроме стихов нравоучительного характера, мы обязаны в высшей степени интересным описанием семилетнего его путешествия по значительному пространству исламских владений. Насири Хосрау предпринял свое путешествие сперва в виде паломничества в Мекку, вследствие события, случившегося с ним на 44 году его жизни, и о котором он повествует следующее[24]: «Я прибыл в Джузджан[25] и оставался там почти месяц. Постоянно пил я тут вино. Пророк учит: «говорите всегда правду и даже тогда, когда она свидетельствует против вас». — Однажды я видел во сне, как кто-то обратился ко мне со словами: «долго ли еще ты намерен пить вино, которое отнимает у людей разум? Было бы лучше, если б ты наконец пришел в себя». — Я ответил: «мудрецы не могли придумать ничего, кроме вина, для уменьшения жизненной тяготы». Он ответил: «самоодурение и бесчувствие не есть душевное спокойствие. Нельзя называть мудрыми тех, кто указывает людям дорогу к бесчувствию. Лучше следовало бы искать нечто такое, что усиливало бы разум и чувство». —, Я сказал: «откуда мне взять это?» Он изрек: «нужно искать, чтобы найти», указал по направлению к Кибле[26] и не произнес больше ни слова. Когда я проснулся, виденное мною во сне явление стояло, как живое, в моей памяти. Оно произвело на меня столь сильное впечатление, что я сказал себе: «вот я проснулся от вчерашнего сна, необходимо, чтобы я проснулся и от сорокалетнего сна моего». — Я понял, что, пока не изменю всей своей жизнедеятельности, больше уже не найду себе покоя. Вымыв голову и тело[27], я отправился в главную мечеть на молитву»...

Наш обзор религиозных обычаев персов был бы неполон, если б мы не бросили хоть мельком взгляда еще на своеобразный облик, данный ими своему праздничному календарю. Прежде, по крайней мере, он, сравнительно с суннитской краткостью, был весьма пространен. «У него столько праздников, как у перса», — говорили обыкновенно остальные магометане о лентяях. Эта страсть к праздникам основана опять-таки на внутренних свойствах народа, любящего всевозможный внешний шум и блеск. «Если вы желаете, чтобы мои соотечественники поняли вас, — говорил в начали нынешнего столетия персидский посланник англо-индийскому государственному деятелю, — то говорите для глаз их, а не для ушей». Вследствие увеличивающейся бедности народа уменьшились постепенно и его праздники, и в настоящее время празднуются, при всеобщем участии, только еще два торжества: Науруз[28], т. е. староиранский новый год, который всегда начинается в самый день начала весны[29] и продолжается 13 дней, и печальное торжество мученической кончины Хусейна в Кербеле, которое каждое 10-го Мухаррема знаменуется большими процессиями, а в предшествующее дни — театральными представлениями, изображающими историю страданий Хусейна; эти представления для мулл (духовенства) чистое бельмо на глазу, потому что наносят ущерб их ремеслу, для народа же они — самое существенное. В этих процессиях участвующие стараются превзойти друг друга страшным воем, криком и биением себя в грудь. Некоторые благочестивые люди доводят даже до того свое усердие, что сами наносят себе многочисленные раны. Остальные празднества, — оба Байрама,—день рождения пророка, день убиения Омара и т. д. празднуются отчасти только высшими классами, отчасти и вовсе не празднуются больше. Дело обстояло иначе еще в XVII ст., когда в особенности общеисламское торжество жертвоприношения (Ид-и-Курбан) праздновалось с величайшим блеском: рядом с бараном, которого и в настоящее время имеют обыкновение приносить в жертву, члены высших классов каждой более значительной местности присылали своего жертвенного верблюда, и последнего торжественно проводили через город к городским воротам, где он и закалывался. Я, вообще, желал бы подчеркнуть, что многие национальные черты шиитизма лишь с течением времени и в особенности с возведения Сефевидами шиитизма на степень господствующей религии персидского государства, — развились в полной своей яркости и силе.

Заметная склонность развивать более и более эти национальные черты была уже налицо у всех персидских муслимов в конце II (VIII) ст. и ждала лишь случая выразиться с полной энергией; но пока этому препятствовали внешние обстоятельства, на которые мы теперь и обратим внимание.     

 

 



[1] Геродот, книга I, стр. 136.

 

[2] Страбон, стр. 733.

 

[3] Гораций, эпист. II, сгр. 112 и т. Д

 

[4] «Хорошо рассчитанные и ловко выполненные убийства и всякие злые козни по отношению к другим народам, это, по мнению известного знатока, составляет собственно суть древней римской истории (К. Э. А. Шмидт, латинская фразеология, 1864, стр. 6). Однако достойные историки римской нации, и во главе их Цезарь и Саллюстий, сумели так серьезно разнообразить басню о волке и ягненке, что еще и теперь находится много неглупых людей, которые верят этой басне.

 

[5] Полистан, с персид.подл.перев.Холмогоров,Москва, 1882,стр. 327.

 

[6] В древности в состав персидского флота входили, как известно, жители Малой Азии и финикияне, и когда около 1740 г. могущественный Шах Надир, прозванный «Наполеоном Востока», не считавший чего-либо невозможным, пытался с бесконечными усилиями выстроить корабли на Каспийском и Персидском морях, дело кончилось куда более плачевно, чем предприятие Наполеона в Булоньи.

 

[7] Но обыкновенно этого именно и не случается. В настоящее время высшие классы в Персии, как и почти везде на Востоке, сильно опустились нравственно, и персидский офицер, посылая солдата на неприятеля, сам предпочитает прятаться в яму, специально вырытую с этой целью за фронтом.

 

[8] Настоящее значение слова «гебр» не вполне выяснено; обычное производство его от арабского «кяфир» (неверующий), отсюда и народное каффры, — неправдоподобно.

 

[9] Более мягкие натуры сохраняли известное объективное миролюбие и еще гораздо позже. Так персидский историк VIII (XIV) столетия, принадлежность которого к шиитским воззрениям вне всякого сомнения, говорит с похвалой о лицах, удерживающихся «поносить товарищей пророка» (т. е. первых халифов. Смотри Барбье де Мейнард о Хамдулле Мустауфи в ). Нам придется ниже отметить, что в середине IV (X) столетия торжественные проклятия Абу Бекра, Омара и Османа входили в официальное вероисповедание шиитов. Хамдулла изображает собой, таким образом, исключение, становящееся с течением времени все более и более редким.

 

[10] См. Шак «Геройские сказания» Фирдоуси. (Берлин, 1865 г., стр. 68). Оригинал этого стихотворения не был у меня в руках. В введении к Шахнамэ тот же поэт тоже превозносит Алия предпочтительно перед всеми другими товарищами пророка, но уделяет несколько похвальных слов и Абу Бекру, Омару и Осману, вероятно, из желания оказать внимание суннитскому султану, которому он посвятил свое стихотворение.

 

[11] Ибн аль-Асир, изд. Торнберга, VIII, сгр. 403.

 

[12] См. об этой местности т. II.

 

[13] Полак. Персия, Лейпциг, 1865,1, 321.

 

[14] Странствуя по Персии в 1867 г., Вамбери передает рассказ, подтверждающий как и ненависть эту к Омару, и вместе с тем характеризующий непреодолимое влечение персов ко всякому остроумию, — глупому или умному, как случится. Вамбери встретил жителя из Шираза, который написал себе на подошвах имя Омара, чтобы весь день хоть фигурально топтать ногами смертельного врага своей веры...

 

[15] «Али вели алла». Собственно говоря, «вели» означает ближайшее лицо кого-либо — его друга или доверенного.

 

[16] См. статью «Секта Людей истины в Персии» В. Жуковского в Записк. Восточн. Огд. Императорского Русск. Археологич. Общ. т. II, 1887, стр. 1-25.

 

[17] Что в настоящее время в высших, образованных классах, включая сюда и духовенство, под маской вечной визготни: «Алий и Хусейн» скрывается полнейшее неверие, не изменяет ничуть первоначального положения дела.

 

[18] Из этого видно, что, по отношению их к Сунне, шииты довольно таки неверно приравнивались к протестантам по отношению к католикам. Шииты отрицают суннитскую традицию только для того, чтобы заменить ее еще гораздо более дикой легендой, ничуть не думают настаивать на точном, грамматически историческом объяснении Писания, а устраняют в интересах аллегорического объяснения понятий и слов Корана даже тот фактический материал, который, хотя и сильно помраченный, все же имеется налицо в ортодоксальной передаче. Однако, как все препратно понятые вещи, и это неподходящее сравнение до последнего времени упрямо повторяется известной партией и находит последователей среди мало сведущих людей. Если же вообще желали бы провести подобную параллель шиитизма с христианскими вероисповеданиями, то, как уже заметил старик Шарден, современник и жертва Нантского эдикта, следовало бы делать совершенно обратное сопоставление.

 

[19] Происхождение этих прозвищ, по-видимому, нужно отнести к стремлению, чтобы Алий и его потомки ни в чем не отставали в глазах публики от первых халифов, которые приняли почетные титулы, напр. Абу Бекр ас Сиддик. Тут играли, быть может, роль и прозвания Аббасидов как «аль-Мансур» и т. д.

 

[20] «Хамт» в Коране (34,15) означает плод, имеющий горький вкус, который дают есть неверующим. Нужно предполагать, что в означенном случае прозвание Хасана II «аль-Хамт» должно означать, что он врагам споим должен показаться особенно неудобоваримым.

 

[21] «Мешхед» означает, буквально, «место мученичества», отсюда и название «Мешхед Алий» святыни в Неджефе (недалеко от старой Куфы), возведенной на предполагаемом месте, где находится могила Алия, а также Мешхед — название всей той окрестности. Шииты думают, что Алий-Рида был отравлен Ма'муном (т. I).

 

[22] Прозванная «аль-Ма'сума» (охраняемая Богом от каждого нечистого прикосновения, т. е. невинная, незапятнанная).

 

[23] Слово, по произношению которого можно узнать принадлежность данного лица к известному племени или партии. См. Книга Судей, XII, 6. - Ред. Слово, по произношению которого можно узнать принадлежность данного лица к известному племени или партии. См. Книга Судей, XII, 6. - Ред.

 

[24] Первый известный мне подобный случай — похороны бунда Адуд-ад-даулы, который в 372 г. (983) по сделанному им предсмертному распоряжению был похоронен в Неджефе: Ибн аль-Асир, IX, 13.

 

[25] Округ в восточной Персии, вблизи Балха.

 

[26] В сторону Мекки, куда надо обращаться при молитве.

 

[27] Т. е. он произвел большое омовение.

 

[28] Первое у выговаривается очень кратко; буквы «нау» образуют один слог.

 

[29] И поэтому соответствует не мухаммеданскому, а староперсидскому солнечному календарю. Это издревле народное торжество, которое никогда не переставали праздновать, даже и в тех кругах народонаселения, которые приняли ислам. Мы знаем (Табарий, III, 1448, Ибн Абу Усейбия, т. I), что так же и халифы из династии Аббасидов, как и в настоящее время персидский шах, производили в день нового года торжественные приемы и принимали подарки от знатных сановников.

 



 
 

Рейтинг@Mail.ru